Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 9 – Алексей Махров

— Обыскиваем, — шепнул Валуев. — Только старайся всё класть на место.

Мы разошлись по комнатам. Я прошёл в гостиную — там стоял круглый стол, покрытый вышитой скатертью, два венских стула с витыми ножками (аналогичные стояли и у нас в квартире, видимо, из одного «гарнитура»), этажерка с книгами (в основном немецкие романы) и фарфоровыми безделушками: собачками, танцовщицами, смеющимися детьми. На стенах — репродукции картин голландских мастеров. Всё вокруг — чистое, аккуратное, без единой пылинки.

Здесь пахло теми же духами, только гуще — Ядвиге явно понравился мой подарок и она, наверное, извела уже полфлакона — рядовой служащей–фольксдойче такая роскошь, как настоящие французские «Коти», была не по карману.

Я быстро пролистал книжки с полки — в них ничего не было, ни один листочек с цифирками шифрограммы не выпорхнул со страниц на пол. В безделушках тоже не обнаружилось тайников с ядами и симпатическими чернилами. Но я мужественно продолжил обыск — перевернул и тщательно проверил стол и стулья на предмет полых ножек, заглянул за зеркало и картины.

Валуев тем временем работал в спальне. Распахнул большой платяной шкаф из карельской берёзы, перебирал висящие на плечиках платья, аккуратно завернутые в марлевые чехлы. Внизу стояли две пары туфель на низком каблуке, и круглая коробка из–под шляпы. В коробке почему–то оказалась пустота. Но Петю это не остановило и он дотошно обшарил стопки постельного белья на полках.

— Смотри, — сказал Валуев, выпрямляясь. — Тут что–то есть.

Между двух простыней лежала довольно толстая пачка денег — советские рубли, польские злотые, немецкие марки. Видимо, Ядвига готовилась к любому развитию событий.

Пока Валуев возился со шкафом, я заглянул под кровать и перевернул матрас. Кровать была железная, с никелированными шишечками на столбиках изголовья, с провисшей панцирной сеткой. Матрас — толстая перина, набитая гусиным пухом, поверх — шелковая простыня кремового цвета, две пухлых подушки в наволочках с кружевными оборочками, почему–то узкое и тонкое одеяло из рыжеватой верблюжьей шерсти с пододеяльником, украшенным аляповатыми цветами — ирисами и розами.

На прикроватной тумбочке стояла небольшая керосиновая лампа под синим абажуром, и пустая стеклянная пепельница (хотя Ядвига не курила — в квартире не пахло табачным дымом). На стене над кроватью висело несколько фотографий в простых деревянных рамках: на первой — молодая Ядвига в светлом платье, с голыми руками и короткой стрижкой, стоит на фоне каких–то ворот, похожих на вход в парк. Улыбается открыто, беззаботно. На второй — две тетки постарше, но с похожими на Ядвигу лицами (мать и сестра?), позируют на крыльце деревянного дома, похожего на загородную дачу. Третий снимок — групповой: несколько улыбающихся пар на пикнике. Белые скатерти, расстеленные прямо на земле, бутылки, тарелки, корзинки со снедью — но всё какое–то чужое, нерусское, явно заграничное.

Я выдвинул ящик тумбочки. Внутри лежала катушка ниток, две пачки аспирина и потрёпанная пожелтевшая старая фотография, размером «девять на двенадцать». Причем катушка была донельзя странной — длинной и толстой, как баклажан — такие только на прядильных фабриках бывают. Тут же лежал скомканный мужской носок, покрытый какими–то подозрительными разводами.