Книга Воздушная кавалерия. Том 1, страница 126 – Джек из тени

Обезглавленное и изуродованное тело в тяжёлой броне замерло на одну бесконечно долгую секунду, словно не понимая, что оно уже мертво, а затем медленно сползло на бетонный пол.

И в тот же миг, когда цель была уничтожена, силы оставили меня. Пулемёт, ставший вдруг невыносимо тяжёлым, выпал из моих ослабевших рук и с оглушительным грохотом ударился о бетон. В ушах стоял оглушительный звон, а картинка в глазах словно качнулась, потеряла цвета и резкость и превратилась в плывущее размытое пятно серого цвета.

` [СИСТЕМНЫЙ_СБОЙ. КРИТИЧЕСКИЕ_ПОВРЕЖДЕНИЯ…] `

Это была последняя мысль, которую я успел обработать, а затем наступила темнота. Густая, вязкая и безмолвная, она окутала меня, и я упал на пол рядом с трупом своего врага, тотчас провалившись в спасительное благословенное небытие.

Моё «я» не исчезло, оно барахталось в битом коде и повреждённых секторах собственной памяти. Последнее, что я помнил — это грохот пулемёта, триумф мести и оглушительный финальный `[СИСТЕМНЫЙ_СБОЙ] `, а потом сплошное ничего и падение в бездонный колодец, стены которого были исписаны красными строчками `ERROR`. Однако темнота оказалась вовсе не пустой, и сейчас я плыл в бесконечном потоке системных ошибок, аварийных протоколов и отчаянных попыток самодиагностики.

Я не знаю, сколько я там пробыл. Час? День? А может целую вечность? Этого я не понимал, однако почувствовал, как сквозь этот хаос начал пробиваться порядок.

` [ДИАГНОСТИКА БИОЛОГИЧЕСКОЙ ОБОЛОЧКИ… ОБНАРУЖЕНЫ КРИТИЧЕСКИЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ.] `

` [ЗАПУСК ПРОТОКОЛА АВАРИЙНОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ… 3%… 4%…] `

Первым ко мне вернулся запах. Острый и химический, он въедался в мои ноздри, выжигая собой остатки запахов крови и пороха. Память тотчас отозвалась сухой информацией — запах антисептиков. Затем я услышал тихий, монотонный, ритмичный писк. Это был звук прибора, что отмерял удары моего сердца. Жив. Значит, я всё-таки жив.

Я попытался открыть глаза, но веки, казалось, были залиты свинцом. С нечеловеческим усилием я заставил их дрогнуть и приоткрыться на миллиметр. Мир оказался размытым, слепящим, абсолютно белым пятном: белый потолок, белые стены, белые простыни, которыми я был накрыт. Я моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение.

Картинка медленно обрела резкость. Я лежал на узкой койке с металлическими бортиками. Надо мной висела капельница, из которой в вену на моей руке тянулась тонкая трубка. Рядом со мной стоял тот самый пищащий аппарат, на его маленьком экране зелёной змейкой извивалась линия моего пульса. Судя по качеству оборудования, это был очень хороший военный госпиталь.

Я попробовал пошевелиться, но тут же застонал, так как в ответ на мою попытку в теле заиграл целый симфонический оркестр боли. Правое плечо (то самое, в которое упирался приклад пулемёта) горело так, словно его держали в раскалённых углях. Мышцы спины и рук свело судорогой, они протестовали против чудовищной перегрузки, которую я на них обрушил, а голова от боли гудела, как колокол после удара.

Этот мой тихий стон оказался громче любого выстрела, и в ответ я услышал:

— Кирилл?..

Голос, которым было произнесено моё имя, был до боли знакомым и родным, полным бесконечной усталости. Я повернул голову в сторону голоса, и тут же ощутил такую боль, словно тысячи иголок впились в мою шею.