Книга Печать пожирателя 10, страница 100 – Илья Соломенный

Уверен, мой богоподобный родственничек оценил бы иронию происходящего, если бы нам довелось это обсудить…

А эти «кадравры», которые напали на нас меньше получаса назад?

Я мысленно поморщился. Лепить их из подручного биоматериала, вплетая в уродливые тела убитых сной пожирателей обрывки чужеродных сигнатур, которые я по крупицам выловил в Урочищах…

Каюсь, это было отвратительно. Как работа мясника, одержимого скульптурой. Я помнил запах гниющей плоти и перламутрового хитина, который стоял в моей временной лаборатории в подземельях Шанхая. Илона тогда неделю отказывалась заходить ко мне, а дед язвил, что я «окончательно свихнулся».

Но самый неприятный эпизод — это, конечно, был Мунин.

Мой верный ворон, чёрная тень, проклятый дрон-маледикт…

Жертвовать им, даже зная, что это не настоящая смерть, а лишь болезненный для него распад проекции… Это было тяжело. Он потом целую неделю не появлялся, а когда материализовался, усевшись на спинку моего кресла на яхте, его взгляд был полон немого укора. Он тыкал клювом мне в висок, ворча на своём птичьем языке что-то явно нелестное о моих лидерских качествах и склонности к мазохизму.

«Пришлось, друг» — оправдывался я, гладя его по перьям, которые снова обрели былую плотность — «Игра стоила свеч».

И она действительно стоила.

Я окинул взглядом кабинет — эту святая святых имперской власти. Здесь, за этим массивным столом из чёрного дерева, принимались решения, менявшие судьбы миллионов. И сейчас здесь сидел я, беглый преступник, пожиратель, и меня не просто слушали — мне верили.

Вернее, верили в ту угрозу, которую я так старательно и дорого продвигал.

Да, риск был.

Минимальный, просчитанный до миллисекунды, но риск. Что стражники окажутся чуть медленнее, а яд — чуть быстрее. Что Салтыков не успеет почувствовать «душок некроза» — говорить ему о своих действиях я не стал во избежание недопониманий, и надеялся на его дар управления Эфиром.

Что кто-то посторонний действительно пострадает. Но, признаться честно, я смотрел на это с холодной отстранённостью. На кону была не чья-то отдельная жизнь, а судьба всей планеты! Логика подсказывала простой и безжалостный вывод: отдельные люди — даже цари, даже гении, даже невинные прохожие — явно не стоят целой цивилизации. Это была простая математика, какой бы чудовищной она ни казалась тем самым «отдельным людям».

А я таким не был — поэтому не забивал себе голову подобными моральными терзаниями.

И самое главное — это сработало! Я продавил не только упрямого Государя, но и всех этих Иловайских, Юсуповых, всех архимагов в их расшитых рунами мундирах.

Теперь они видели в мне не проблему, а решение. Щит против невидимого врага. И ради этого можно было и потратить Эфир, и выслушать упрёки Мунина, и запачкать руки, создавая перламутровых тварей.

Я сделал ещё один глоток коньяка, чувствуя, как огненная струйка растекается по желудку. Император тоже пил — и молча смотрел на меня, как и последние минуты. А я смотрел на него в ответ и думал о том, что самая грандиозная ложь — это та, которая наполовину состоит из правды.

Ур-Намму был реален. Его угроза была абсолютной. Я лишь… слегка ускорил её наступление в глазах тех, от кого зависело наше выживание. Ибо на кону — судьба мира.

Император отставил свой бокал. Золотистый коньяк колыхнулся, словно жидкое око, поймавшее отблеск моего лицемерия.