Книга Они были братьями. Часть 2, страница 2 – Артём Март

Астафьев промолчал. И отвернулся. Гаврилов молча поплелся к Надиру. Астафьев остался стоять. Никто не подходил к нему. Никто не спрашивал, что случилось. Все и так знали.

Переправа, тем временем, продолжалась. За короткое время мы довольно слаженно переправили на тот берег Седых и Астафьева. Оба должны были помочь громиле принимать остальных.

Следующими в очереди были волкособов Надира. Мы быстро смонтировали на веревку люльку, и он подозвал Ак-Тара. Пёс подошёл, но, увидев люльку — странную конструкцию из салазок и верёвок, пахнущую жиром и людьми, — тут же попятился. Надир что-то сказал ему на дари — видимо, попытался успокоить. Ак-Тар заскулил, но подчинился. Забрался в люльку с помощью хозяина.

Фокс и Садыков принялись фиксировать зверя внутри. Ак-Тар лежал смирно, только хвост его как-то нервно подрагивал, и время от времени он поворачивал голову к хозяину, будто спрашивая: «Что происходит?»

— Давай, собака, — ласково сказал волкособу Садыков, не рискуя, впрочем, гладить пса. — Не боись. Переправим так, будто ты на том берегу и родилась.

— Это кобель, — спокойно пояснил Надир.

Ак-Тар посмотрел на Садыкова как на деревенского дурачка.

— Ну я ему под хвост не заглядывал, — пожал плечами Садыков.

— Если бы ты попробовал, — Надир улыбнулся. — Он бы откусил тебе нос.

Люлька пошла над пропастью. Ак-Тар замер. Только уши прижал, когда ветер особенно сильно качнул конструкцию. Когда люлька достигла берега, на том берегу долго ругались, кто же отвяжет волкособа. Никто сначала не хотел. Боялись. Потом все же Громила решил рискнуть и отвязал его. Пёс выпрыгнул, отряхнулся и тут же уставился на нашу сторону, ища взглядом Надира. А после и вовсе принялся нервно лаять.

С Кара-Таром вышло сложнее. Он рычал, когда его приматывали. Надир снова говорил с ним — дольше, чем с Ак-Таром. Потом люлька пошла по веревке, и Кара-Тар низко и очень тоскливо завыл. Да так, что даже у меня мурашки по спине побежали. Но всё обошлось. Громила принял и его.

Потом пошёл Горохов. Он порывался пойти на челноке, но я настоял на люльке. Мост не прощает ошибок. Горохов ворчал: «Я сам могу». Но все же подчинился. Его приматывали, а он смотрел в небо и ругался сквозь зубы и шипел от боли. Ругал то одного, то другого, кто, по его мнению, работал не слишком аккуратно, доставляя ему боль.

К тому же Горохов постоянно жаловался, мол, какой это позор. Замолчал только тогда, когда Фокс обвинил его в том, что он разнылся как девчонка. Горохов, конечно, послал снайпера по матушке, но больше не причитал.

Люлька ушла, и уже очень скоро мы наблюдали за тем, как Горохова принимает Громила.

Следом — Саша. Ему было лучше, он мог идти, но я не рисковал. Он подошёл ко мне, остановился. Посмотрел на мост, на челнок, на меня.

— А ты когда пойдешь? — спросил он. При этом брат продолжал дуться на меня, как красна девица.

— Последним.

— Почему? — Саша нахмурился. — Кто будет тебя страховать? Ты же останешься тут один.

Я было хотел просто приказать ему лезть в люльку, но потом просто вздохнул.

— Нужно, чтобы кто-то замыкал переправу. Не переживай. Меня будут страховать с того берега. Все будет хорошо.

Он больше ничего не сказал. Только угрюмо выдохнул. А потом забрался в люльку. Я проверял узлы, а он смотрел в тёмнеющее небо. Ветер трепал его отросшие волосы. Когда люлька ушла, он не оборачивался на наш берег. Не смотрел по сторонам. Саша выглядел так, словно бы и не было его в той люльке. Словно он где-то далеко-далеко. Смотрит в небо, но ничего не видит.