Книга В погоне за камнем, страница 36 – Артём Март

— Заткни хайло, — похолодел я тоном.

На миг мне показалось, что Горохов на одно единственное мгновение испугался моего голоса. Он едва заметно отклонил корпус чуть назад, приподнял брови, но почти сразу взял себя в руки.

— Что? Правда глаза колет? — зло сказал он. — Если б не ты…

— Закрой хайло, — повторил я уже спокойнее. — Тихий, не смотри что молодой, а умней тебя. Он знал, за что воюет. Ты — не знаешь. Он знал, на что идёт, и шёл без страха. Потому что было надо. А ты — играешь в местного королька, Дима. Играешь, потому что боишься того, чего не боялся Тихий. А значит, не имеешь права попрекать его смертью меня или кого бы то ни было ещё. Понял?

Слова вырвались сами. Не как укор — как констатация. Я не хотел его задеть, просто сказал то, что думал.

Он вздрогнул.

Будто я ударил его. Будто ножом полоснул. Лицо его перекосилось, кулаки сжались ещё сильнее, и он подался вперёд, нависая над столом. Глаза его налились злым, горячим блеском.

— Не смей, — выдохнул он. Голос его стал тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Не смей мне про Тихого. Это ты его взял. Ты привёл его туда. Ты не вернул.

Я смотрел на него в упор. Не отводил взгляд.

— Понял? — повторил я холодней и вкрадчивей.

Он вскочил.

Резко, будто пружина разжалась. Табурет с грохотом опрокинулся, ударился о стену. Горохов стоял надо мной, тяжёлый, злой, сжимая кулаки. Дышал тяжело, ноздри его раздулись. Я видел, как ходит ходуном его кадык, как вздуваются жилы на шее.

Я не шелохнулся. Сидел, смотрел на него снизу вверх. Ждал.

Он замахнулся.

Я даже не моргнул. Смотрел прямо в его глаза, тёмные, злые, и по-прежнему ждал.

Кулак замер в воздухе. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Скорее растерянность. Будто он сам не знал, что делать дальше.

— Бей, — сказал я тихо. — Легче станет?

Рука его дрогнула. Опустилась.

Он отшатнулся, будто я ударил его первым. Сделал шаг назад, ещё один. Упёрся спиной в дверь. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. Взгляд его метался — по стенам, по ящикам, по столу, по лампе, — и ни на чём не мог остановиться.

— Пожидаев… — вдруг выдохнул он, словно не зная, чем меня можно задеть за живое. Голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Пожидаев тоже думал, что лучше знает. Тоже лез, куда не просили. И что? Один в горах…

Он осекся. Замолчал так резко, будто язык проглотил. Лицо его дёрнулось — я видел, как он стиснул зубы, как заходили желваки под скулами.

Боль. Настоящая, живая боль мелькнула в его глазах и спряталась, ушла глубоко внутрь, в ту самую темноту, куда он прятал всё, что не хотел показывать.

Я смотрел на него и молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что любые слова сейчас были лишними.

Он стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел куда-то в пол. Руки его, только что сжатые в кулаки, безвольно висели вдоль тела. Весь он вдруг стал меньше, будто сдулся, будто из него вышел весь воздух.

— Я не Пожидаев, — сказал я негромко.

Он поднял голову. В глазах его — я увидел пустоту и усталость. Они были так глубоки, что дна не видно.

— Все вы одинаковые, — ответил он тихо. — Пока вас на излом не возьмут — не поймёте.

Он отвернулся. Рванул дверь, не глядя, и вышел в ночь.

Дверь захлопнулась. Ступеньки скрипнули под его сапогами, потом стихли.