Книга В погоне за камнем, страница 11 – Артём Март

Я поднял на него взгляд. Сказал спокойно, без вызова, но твёрдо:

— Товарищ старший лейтенант, вы знаете, кого мы сегодня взяли? Знаете, кто этот человек?

Чеботарев с трудом прикурил. Обжёгся догоревшей до самого хвостика спичкой и, чертыхнувшись, выкинул ее в угол. Кажется, эта мелочь стала для него последней каплей.

Чеботарев взорвался. Он подскочил ко мне, навис всей своей не слишком внушительной фигурой. Его лицо пошло красными пятнами.

— Я знаю⁈ Я ничего не знаю! Я знаю только, что на меня ляжет вся ответственность! За труп, — он ткнул пальцем в сторону двора, — за этого, — кивок в сторону, где держали Стоуна, — за переполох в кишлаке! А ты… ты всем скажешь, что просто действовал по обстоятельствам! Так⁈

— Мы взяли Вильяма Стоуна, — проговорил я безэмоционально, холодно, — бывшего специального агента ЦРУ. Бывшего резидента пакистанской ISI, участвовавшего в организации операции «Пересмешник», если вам что-нибудь говорит это название.

Пятна на лице Чеботарева как ветром сдуло. Теперь он побледнел. Сглотнул, округлив глаза, ставшие немногим меньше чайных блюдец от удивления.

— Чего?.. — проговорил он, отступая на два шага. — Селихов, ты головой ударился?

— Не верите мне, — пожал я плечами, — поверите КГБ, которые непременно явятся сюда, как только вы доложите о том, кого поймали.

Чеботарев медленно, очень медленно отвернулся. Потом отошёл к противоположной стене. Долго искал взглядом, куда присесть. Наконец тяжело опустился на какие-то подушки. Прижался спиной к стене. Когда начальник заставы провёл ладонью по лицу, я заметил, как дрожит его рука.

— Ты думаешь, я не хочу как лучше? — тихо проговорил он глухим, хрипловатым голосом. — Думаешь, мне нравится тут сидеть и гадать, что правильно, а что нет?

Он замолчал. Я молчал тоже. Только смотрел на него.

Он вдруг снял фуражку. Приложил ладонь ко лбу. Потрогал его, будто бы ощупывая, нет ли где-нибудь в нем дыры.

— Я ведь не сюда хотел… — проговорил он. — Я в академию готовился, в штабную работу. Офицером-воспитателем. У меня семья в Москве, дочка маленькая. А тут… война, горы, эти кишлаки… Я каждый день просыпаюсь и боюсь, что сегодня ошибусь. Что из-за моего решения кто-то погибнет.

Он поднял голову. В свете коптящей керосиновой лампы его лицо казалось старым, измождённым. Глаза блестели — то ли от желтоватого света, то ли от чего-то другого.

— Это ты, Селихов, знаешь, что делаешь. У тебя чутьё, опыт… А я — я бумажная крыса, которую засунули не в ту дыру. И теперь каждый мой шаг может стать последним для моих же людей.

Я смотрел на него. На этого сгорбленного, измождённого человека, в котором не осталось ничего от командира. Только страх и усталость. Смотрел и думал о том, что благо все бойцы остались во дворе. Никто не видит немой, тихой истерики Чеботарева, который, по всей видимости, сломался раньше, чем смог повидать настоящую войну.

Я заговорил негромко, но каждое слово старался вбить чётко на своё место, как вбивают гвозди:

— Товарищ старший лейтенант. Вы здесь. И отсюда никто не уедет, пока война не кончится. Вы можете бояться — это нормально. Но показывать свой страх подчинённым — нельзя. Потому что они на вас смотрят. И если вы колеблетесь, они начинают сомневаться. А сомнения на войне убивают быстрее пули.