Книга На заставе "Рубиновая", страница 86 – Артём Март

Сказав это, он посмотрел на меня с какой-то искренней, животной и настоящей мольбой. Я видел — этот парень не преувеличивал. Он констатировал факт.

Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, будто от холода. Плечо под моей ладонью было костлявым и напряжённым, как натянутый трос.

— Я принял к сведению, — сказал я тихо, но твёрдо. — Иди. Отдыхай. Свой паёк ты всегда получишь.

* * *

Холод входил в кости медленно и настойчиво, как назойливый кредитор. Это был не тот крепкий, ядрёный мороз, от которого кровь играет, а сырой, проникающий под кожу холод, заставляющий ныть каждую мышцу тупой, однообразной болью.

Стоун сидел, привалившись спиной к шершавой скале, и кутался в грязную советскую плащ-палатку. От холода она не спасала.

Запах — смесь овечьей шерсти, пота, пороховой гари и пыли — въелся в ткань худенького чапана намертво. Казалось, стал частью собственного запаха Стоуна. Иногда, в редкие секунды забытья, Стоуну казалось, что он и есть этот запах. Что от Уильяма Стоуна, бывшего спецагента ЦРУ, осталась лишь эта вонь да пара инстинктов, заточенных под выживание.

Он вообще мало чем напоминал себя в прошлом. Одетый в грязный чапан, паколь и шаровары, снятые с мертвых людей, Забиуллы, он напоминал местного. Лицо его обветрилось, на нем выросла неухоженная борода. Стоун жил и ел с моджахедами, спал с моджахедами, а еще убегал вместе с ними от общего врага. Убегал с того самого момента, как из пленного Забиуллы превратился в его вынужденного союзника.

Стоун наблюдал за Забиуллой.

Тот сидел в пяти шагах, у другого выступа скалы, и растирал ладонью левую ногу выше щиколотки. Движения были жёсткими, профессиональными, но на его обычно невозмутимом, словно высеченном из орехового дерева лице отражалось явное страдание.

Стоун знал: старое ранение — осколок, что Забиулла получил еще будучи офицером армии ДРА, ныло от сырости, постоянного переохлаждения и этой проклятой беготни.

Двое их оставшихся бойцов, завернувшись в вонючие палатки, спали мёртвым, животным сном у потухшего костра. От костра осталась лишь горстка серого пепла да слабый запах гари.

— Чахи-Аб, — произнёс Стоун тихо. Голос его стал хриплым, и Стоун не знал почему: может от холода, а может от того, что теперь говорил он редко, — так, значит, называется тот кишлак?

— Не так важно, как он называется, — Забиулла не поднял головы. Продолжал растирать ногу. Его пальцы, толстые и сильные, вдавливались в опухшую кожу. — Важно, что рядом застава шурави. Там мы будем как на ладони. Местные наверняка легли под шурави. Нас выдадут, как только мы туда явимся, Стоун.

— Ни Абдул-Халим с пакистанцами, ни мои, как ты выразился, «бывшие коллеги», туда не сунутся. Не станут провоцировать медведя так близко к его границам. Это шанс передохнуть. Поспать хотя бы на сухой кровати. Да и ты свои косточки подлечишь.

— Я вижу, что ты задумал, Стоун, — поморщился Забиулла, — ты видишь в шурави спасение. Что тебя ждет на родине, если ты попадешься пакистанцам, а те передадут тебя твоему правительству? Тюрьма? Казнь? А для советов ты станешь ценным. Очень ценным пленным.

Стоун выдавил короткий, сухой звук, похожий на кашель. Смеяться было не над чем.

— А что ждет здесь тебя? — сказал он. — Смерть и больше ничего. Ты либо не выдержишь погони, либо попадешься им. Напомнить тебе? Халим продал тебя пакистанцам. А те пляшут под дудку ЦРУ. И сделают все, что они прикажут. Уже делают. Уж тебе ли не знать.