Книга На заставе "Рубиновая", страница 40 – Артём Март

Аудитория оказалась пустой и холодной. Солнечный свет тускло пробивался через широкие окна, выхватывая летающую в воздухе пыль и падая на стройные ряды деревянных парт с перевернутыми на них стульями.

Орлов прошёл к преподавательскому столу, небрежным движением стер пыль с его поверхности и положил свою папку. Мне он жестом указал на первую парту. Не садиться напротив, а занять место ученика.

Я же, совершенно спокойно, приблизился к парте, снял закинутый на столешницу стул и поставил его к столу учителя, прямо напротив Орлова. Капитан ничего не сказал. Только ухмыльнулся.

Он не сел сразу. Несколько секунд он молча стоял у окна, глядя во двор, где на сыром плацу маршировал другой взвод. Потом обернулся. Его лицо было спокойным, усталым, без следа той язвительности, которую он, словно маску, натянул в кабинете Хмельного.

— Ну что, Александр, — сказал он тихо. — Устал, наверное, по спортзалу носиться? Нелегко, да? После настоящего дела возвращаться к этой… бутафории.

Он подошёл к столу, сел, но не открыл папку. Достал пачку «Космоса».

— Куришь?

— Нет.

— Зря. Иногда помогает нервы успокоить, — он всё равно закурил, выпустил дым. — Ты знаешь, я сегодня с утра изучал карту, где предположительно располагается зона ответственности твоей мангруппы. Очень интересный регион. Горы, пещеры, перевалы. Места, где легко потеряться. И ещё легче — кого-то найти, если знать, где искать. И… кого искать.

Он смотрел на меня сквозь дым.

— Иногда один человек, оказавшийся в нужное время в нужном ущелье, стоит целой роты пограничников. Потому что он знает не карту. Он знает… дыхание той земли. Звуки, запахи, тени. Знает, когда следует затаиться, а когда ударить… Например, по вражеской колонне, незаконно перевозящей непонятно откуда взявшееся советское оружие. Понимаешь, о чём я?

Я молчал. Он и не ждал ответа.

— Такому человеку государство готово многое простить. Более того — всё простить. И дать возможность начать с чистого листа. С новой страницей в личном деле, где будет написано только то, что он сам захочет. А старые страницы… — он наконец похлопал ладонью по папке, — их можно аккуратно изъять. И архивировать. Навсегда. Как документацию о бракованном изделии, не имеющую отношения к новому, исправленному.

Он сделал многозначительную паузу.

— Вы всё никак не успокоитесь, да? — спросил я с усмешкой.

— Селихов, — вздохнул Орлов, — я вот не пойму, чего ты упераешься? От тебя требуется то, что ты делал уже тысячу раз. Признаться, насколько я знаю, ты бывал в гораздо более опасных ситуациях, чем та, участие в которой нужно от тебя. А тут будет полная поддержка и содействие со стороны КГБ.

Он замолчал. Затянулся и выдохнул вонючий табачный дым. Продолжил:

— Ты же не хочешь провести остаток службы, отбиваясь от таких, как этот твой замполит, который чует, что ты не такой, как все? А может, и ещё от кого посерьёзней. Гораздо серьёзней, — Орлов уставился на красновато-серый уголёк сигареты. — Ну или, скажем, объясняясь за каждую… нештатную ситуацию…

Я хмыкнул.

— «Тысячу раз», — повторил я спокойно. — Думаете, мне хотелось лезть под пули тогда, на Шамабаде? Или тогда, в заброшенной мечети вместе с «Каскадом»? Ну или на худой конец, на перевале Катта-Дуван? Нет, совершенно не хотелось. Но было надо. Я делал это, потому что исполнял долг перед Родиной. И никто, кроме товарищей, никакой помощи мне не оказывал. А часто — даже напротив, мешал.