Книга Меж двух огней, страница 23 – Артём Март

Мы шли к БТР.

Шли чутко, аккуратно, прикрываемые отделениями пограничников с двух сторон.

— Мать моя… — выдал Бычка, осматривая почерневшую броню машины.

Она вся была изъедена черными, словно бы выплавленными тугой газовой сваркой кавернами — следами попаданий тяжелых пуль ДШК.

БТР кренился на левый бок. Если переднему колесу точно пришел конец, то еще одно-два наверняка спустила вражеская пуля.

Но самое странное — после боя прошло уже несколько минут, но никто не спешил покидать раненую бронемашину.

Муха приблизился. Похлопал по броне.

— Эй! Есть кто живой⁈ — спросил он.

Ответа не последовало.

Мы переглянулись.

— Всех осколками выкосило, — сглотнул Пчеловеев.

Между нами воцарилась гнетущая, почти скорбная тишина.

Первым ее нарушил я. Нарушил не словом, а делом.

Пока все в нерешительности топтались у борта, пока боялись обнаружить внутри то… что могли обнаружить, я решительно прошел вперед. Запрыгнул на скобу подножки. Взялся за рукоять верхнего посадочного люка командира.

Остальные ждали. Молчали и только смотрели.

Я не смотрел на них. Вместо этого повернул ручку и открыл люк.

В лицо мне немедленно уставилось дуло пистолета.

Я замер, нахмурился.

Чумазый, грязный и потный прапорщик, дежуривший у люка, опустил свой Стечкин.

— Живые? — спросил я с ухмылкой.

— Живые, — не сразу ответил он, растирая предплечьем грязь по усам.

Тем не менее лицо его не изменило выражения. Взгляд оставался напряженным.

— По крайней мере пока, — мрачно добавил прапорщик, зыркнув куда-то вглубь десантного отсека.

— Живые? — удивился Муха.

— Живые, — обернулся я к остальным, ждавшим у машины пограничникам.

Муха радостно заулыбался. Остальные бойцы принялись облегченно роптать между собой.

— Зажим давай. — услышал я сосредоточенный голос Громова, доносившийся откуда-то из недр подбитой бронемашины. — Это что ли зажим? Нет, балбес. Вон тот давай. Да не лапай ты губки грязными руками… Дьявольщина… Давай другой…

— Что у вас там происходит? — спросил я.

— Мехвод контужен, — мрачно ответил прапорщик, сидя на дне железного брюха машины. — Наводчик осколок в шею получил. У меня вот…

Он похлопал себя по бедру.

— Нога.

— А Громов?

— Проводит операцию, — сказал прапорщик.

Лицо его оставалось безэмоциональным и угрюмым. Казалось, он совершенно не ощущал боли в сломанной ноге.

— Сшивает Удальцову, наводчику, нашему, яремную вену.

— Света. Больше света. — сухим, но властным голосом, не терпящим неповиновения, приказывал Громов из недр БТРа. — Сюда свети. Глубже, глубже в рану.

— Меня… Меня щас вырвет, товарищ майор, — простонал один из бойцов, видимо, как раз тот, что ассистировал Громову вместо молчаливого прапорщика.

— Держись, боец. Будет рвать — отвернись. «Операционную» мне не заговняй.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант? — в палатку заглянул чумазый, как черт, Махоркин.

В высокой, достаточно просторной палатке было относительно тепло. Тут надышали. Ее полог колебался от усилившегося к десяти часам дня ветра.

Сержанты отделений уставились на мехвода. Муха поерзал на пеньке, заменявшем ему табурет. Громов, сидевший на маленьком складном табурете, был мрачен. Он даже не посмотрел на механика.

Я, поудобнее устроившись на скате из двух или трех плащ-палаток, окинул усталое, равнодушное лицо Махоркина взглядом.