Книга Осень в Российской империи, страница 150 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

Дома Варю ждало письмо от Саши. Письмо было коротким и в целом обычным, но в конце Саша просила Варю приехать к ней как можно скорее. Никаких пояснений не было, кроме обычного «скучаю» в самом конце. Сейчас с Сашей была ее мачеха, и, судя по письму, она собиралась остаться с ней до конца недели. Значит, подруга в любом случае будет под присмотром и опекой. Варя разрывалась между желанием поехать немедля и пониманием, что тогда она пропустит несколько дней лекций, которые были для нее очень важны, не говоря уже о практике. В темных глубинах души крутилась еще одна мысль — о том, что так она еще несколько раз увидит Льва Ивановича, но Варя не давала этой мысли голоса. Для чего?

Она написала ответ с обещанием приехать в субботу, отправила горничную на почту и, почти не поужинав, легла спать. Слишком много волнений пришлось на сегодняшний день.

— Господи, Варя, что ты ему написала?

Варя сидела в кабинете отчима, и Андрей возвышался над ней обвиняющей горой. Она снова ощутила себя в Смольном, под суровым взглядом Бегемотихи, и, как и тогда, подняла голову из чистого упрямства.

— Я написала ему о своих опасениях по поводу его пациентки и твоей жены, — сказала Варя твердо. — Как врач — врачу. И к слову, мой коллега Лев Иванович со мной согласен.

— Конечно же, он с тобой согласен, он вот-вот на тебе женится! — Андрей был так зол, что совсем не понимал, какую боль причиняют его слова. — Варя, ты не врач! Ты всего лишь ходишь на женские курсы, которые врачом тебя не сделают. Ты не знаешь и не умеешь ровным счетом ничего! Какое право ты вообще имела вмешиваться? То, что вы с Сашей шушукаетесь на веранде, еще не делает тебя профессором. Ты обращаешься к человеку, у которого есть имя, есть должность, есть опыт и признание, и выставляешь себя на посмешище, а вместе с собой — и всех нас! Фобия собак, да какая же это чушь! Неудивительно, что Серовский такое о тебе пишет! Я, кстати, порекомендовал ему поговорить с твоими учителями. Мне кажется, Варя, ты не должна больше всем этим заниматься. У тебя появляются опасные идеи, ты начинаешь считать себя всесильной и всезнающей. Знаешь, кто ты на самом деле, Варя? Ты просто пигалица!

Во время этой речи Варя кое-как сдерживала слезы, но последнего выдержать она уже не могла. Всхлипывая, Варя подскочила с места и выбежала из дома, даже не взяв пальто. Она снова была маленькой девочкой, над которой посмеялся старший брат. Ей бы остаться, закричать, указать ему, как бледна и тонка становится Сашенька, как вздрагивает она, когда слышит собачий лай, как ходит по усадьбе, поглаживая деревья и подолгу глядя на цветы, будто прощаясь с ними, рассказать, о чем она говорит таким спокойным и нежным голосом, и пусть тогда кричит уже он, потому что все это — смерть, чистая, близкая, которую ждут и в которую верят больше, чем в жизнь. Но есть боль, которая больше правоты, больше даже, чем здравый смысл, и эту боль может причинить только человек, оставивший занозу в ласковом детском сердце. Когда кричит эта боль, все остальное слабеет.

Варя бежала в лес. Ноги сами несли ее к пруду, где когда-то в детстве, еще до Смольного, было ее тайное место. Желтые листья шуршали под ее ногами, забивались в подол юбки, тонкие, похожие на лапки ветки берез хватали ее за волосы.