Книга Осень в Российской империи, страница 128 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Вы обратили внимание на его необычный саквояж?

Алексей качнул головой:

— Обратил. Саквояж стоял на столе посреди комнаты, и господин Крицкий старался не выпускать его из поля зрения. Он даже отказывался поворачиваться, мне пришлось обходить его самому, чтобы прослушать легкие.

— И как вы расценили такое поведение?

Алексей развел руками:

— Это может говорить только о том, что в саквояже хранилось что-то весьма ценное. Никакому заболеванию такое поведение не присуще.

Алексей взял из вазочки на столе печенье, отломил кусочек и опустил мышонку в банку. Тихон не удержался:

— Удивляюсь вашей симпатии, Алексей Федорович. Разве прежде вы не имели дела с мышами? Не ставили лабораторные опыты во время учебы? Мне казалось, для медиков мыши — не более чем материал для опытов.

— У нас в университетской лаборатории были крысы. Гораздо менее симпатичные существа, чем этот мышонок. Лысые, с красными глазами. Отвратительные!

Алексей заметно передернул плечами, внимательно наблюдая, как мышонок грызет печенье.

Тихон поморщился и вернулся к делу.

— Скажите, Алексей Федорович, господин Крицкий высказывал какие-то намерения… к самоубийству?

— Нет. Но это, на мой взгляд, как раз логично. Громко заявляют, что убьют себя, люди, которые больше всего хотят, чтобы их остановили. Остальные молчат.

— Пожалуй, здесь я с вами соглашусь, — задумчиво протянул Тихон. — И все же, зачем человеку, который собирается кончать с собой, дурная болезнь?

Алексей оторвался от мышонка и вздохнул:

— Не судите строго за столь странное предположение, но… может быть, чтобы презреть себя? Проникнуться к себе отвращением? Мерзкое существо вроде как легче убивать, чем приятное.

Тихон решил не реагировать на это действительно странное замечание и перевел взгляд на мышонка:

— Послушайте моего совета, Алексей Федорович. Отдайте это существо дворнику, каким бы приятным оно вам ни казалось! И установите мышеловку!

— Учту. А вы не забывайте принимать кашу, Тихон Петрович.

Мужчины рассмеялись и принялись прощаться. Уже в дверях Алексей вдруг вспомнил:

— Тихон Петрович, а вы уже нашли объяснение двум выстрелам?

Тихон непонимающе уставился на доктора.

— В газетной заметке сказано, что прозвучало два выстрела. А вы все про самоубийство расспрашивали. Это как же тогда получается, человек пытается убить себя и с первого раза не попадает? С первой минуты хотел спросить вас об этом, да на мышонка отвлекся.

Тихон судорожно складывал детали в мозгу. Выходит, неизвестный из отеля, разболтавший о происшествии газетчикам, знает о двух выстрелах. А консьерж о втором умолчал, ведь не слышать он не мог. Почему? И горничную домой отправил, подальше от полиции. Может, и правда берег, а может быть, и нет.

Алексей Федорович, внимательно наблюдая за Пересветовым, сказал:

— Если могу быть вам еще полезен, Тихон Петрович, то до завтрашнего утра я совершенно свободен.

Не успев даже подумать, какое содействие окажет следствию доктор, Тихон кивнул. Помощь думающего человека всегда пригодится. А вопросы тайны следствия Тихона сейчас волновали мало. Какая тайна, если газеты знают больше, чем судебный следователь?

В полицейском управлении Тихона Петровича уже дожидались. На стуле сидела девушка. Худенькая, немногим более двадцати лет, но совсем уж невзрачная, будто подросток. Это была горничная из «Националя», за которой после посещения Жюли он посылал Васька. Когда Эйлер с Пересветовым вошли в комнату, девушка вскочила, привычно сцепила пальцы перед собой и потупила взгляд. Несмотря на очевидную дрожь, в ней проявилось то, что в прислуге называют «вышколенность», это странное покорное достоинство.