Книга Осень в Российской империи, страница 11 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Ну все, Гришка, смерть твоя пришла, — пошутил кто-то из толпы.

— А чего такая маленькая-то? — огрызнулся он.

— А я не за тобой, за твоей канарейкой, — раздалось из-под капюшона. — Крути давай.

— Нет у меня канарейки, — ответил Гришка, но скорлупки вертеть все-таки начал — еще быстрее обычного. Скорлупки лихорадочно замелькали в воздухе, где-то между ними иногда мелькало что-то зеленое.

— Ну что? Где теперь? — спросил он спустя несколько секунд и усмехнулся.

— Нигде, — сказала девчонка. — То есть под скорлупой горошины нет. Она у тебя большим пальцем к ладони прижата.

— Что? — возмутился тот и обвел глазами публику. — Люди добрые, что же это творится-то? Честного человека облыжно обвиняют! Ты, девочка, языком не мели, а выбери одно. А не хочешь выбирать — так и иди отсюда, не мешай играть другим!

Девчонка вдруг выпростала из длинного рукава и вторую руку и ловко перевернула все три скорлупки на ящике. И все три были совершенно пусты.

— Так вот же она! — Гришка вдруг нагнулся и сделал вид, что поднимает горошину с земли. — Так старался, что уронил! А потеря — не обман!

В этот момент к «пирату» наклонился широкоплечий мужик, что все это время стоял рядом, наблюдая за игрой, и тихо произнес:

— Шел бы ты отсюда, дядя, подобру-поздорову вместе с девочкой своей. Пока живы оба.

— Вы не поверите, любезный. — «Пират» широко улыбнулся, показав ровные белые зубы. — Мы с ней всегда будем живы. А игра ваша нам и самим уже наскучила. Идем? — Он протянул руку девчонке.

— Погоди. — Она нагнулась над ящиком и прошептала что-то Гришке в самое ухо, отчего он побледнел, потом покраснел, а потом и вовсе пошел зеленоватыми, в цвет горошины, пятнами. — Теперь все.

Она покрепче перехватила косу и взяла своего спутника за руку.

— А выигрыш? — крикнул им в спину широкоплечий.

— Оставь, — махнул рукой «пират». — Гришке быстрее пригодится.

— Поглядим, как там дурак с саквояжем? — спросила девочка. — Как думаешь, ему уже вернули пропажу или нет?

— Думаю, они пока добрались до Льва Николаевича…

* * *

— Вот он! — мрачно произнес пристав, указывая рукой направо. — Лев Николаевич собственной персоной. Он же?

— Точно он! — закивал Аким Акимович.

Переодетый «Толстой» стоял у прилавка со сладостями и горячо убеждал торговку во вреде пищевых излишеств, держа при этом в руке надкушенный медовый пряник.

Выглядел он и вправду очень похоже. Особо роскошной вышла борода — длинная, седая. Может, даже и не накладная, а своя. Холщовая рубаха, подпоясанная веревкой, сидела на «Льве Николаевиче» слегка мешковато. Обуви на нем не было, и босые ступни уже слегка посинели от холода. Солнце хоть и припекало сверху, но земля, несмотря на постеленную солому, уже была холодной. Сентябрь все-таки.

— Лев Николаевич? — обратился к нему Самарин.

Ряженый повернулся к сыщику, обратив к нему ясный, строгий и слегка осуждающий взгляд.

— В миру, сударь, я всего лишь бедный служитель истины.

— Это очень кстати. Истина нам как раз и нужна. Вы сегодня беседовали с этим господином? — И Дмитрий указал на стоявшего рядом Рябинина.

— Со многими я сегодня беседовал, — уклончиво ответил «Толстой». — Народ жаждет слова от мастера словесности.

— Вы его отправили к целителю.

— Я? — искренне удивился «Лев Николаевич». — Лучший целитель — это мать-природа. А главные болезни человека нравственные, а не телесные — страсть, похоть, злоба, страх, ложь…