Книга Изгнанник, страница 25 – Женя Гравис

Соня, не раздумывая, бросилась на помощь и успела подхватить корзину с другой стороны. Сбоку из-за мокрых полотенец вдруг показалось взмокшее худенькое лицо с неожиданно яркими синими глазами. Девушка что-то сказала на румынском. Соня непонимающе пожала плечами.

Вдвоем они пронесли корзину несколько метров – на сухой участок, где были натянуты веревки для просушки. Девушка выпрямилась и вытерла мокрый лоб с прилипшими темными волосами. Платье на ней тоже было промокшим, а на шее висела внушительная связка деревянных прищепок.

— Mulțumesc^[10], – выдохнула девушка и устало улыбнулась.

Это слово Соне уже было знакомо и означало «спасибо». Так что она улыбнулась в ответ и сказала vă rog, что означало «пожалуйста». А потом показала на корзину, на веревки и спросила:

— Помочь?

Глаза у девушки удивленно распахнулись, а потом она так энергично замахала руками и замотала головой, что Соня поняла – больше никакой помощи от нее не примут.

Девушка деловито достала из корзины полотенце, встряхнула, ловко накинула на веревку и заколола прищепкой, потом потянулась за следующим. Постиранные вещи пахли восхитительно – свежестью, жасмином и крахмалом. После тяжелых илистых запахов в грязелечебнице это был разительный контраст.

Соня бы задержалась тут подольше, но стоять и смотреть на то, как работают другие люди, не очень красиво. А помочь она больше ничем не могла. Поэтому помахала рукой на прощание и пошла дальше.

— Митруц!

— Ну что, Митруц?

— Куда это ты собрался? Снова на станцию?

— А куда еще?

— Нет уж. – Ленута уперла руки в бока – такие же худые, как у брата, но Митруц знал: если она что-то решила и приняла «позу кувшина», то спорить с ней бесполезно. – Пойдешь сегодня со мной в санаторий, нечего тебе на станции делать.

— А там я что буду делать? Я, между прочим, на вокзале не мяту мну, а зарабатываю.

— Я знаю. Ты молодец. Но это тяжелая работа, понимаешь? А в санатории сегодня сцену будут собирать – театр приезжает. Им помощники пригодятся. Принеси-подай. Вот я и подумала…

— Театр, значит…

Митруц задумался. Если по правде, идти на станцию после кражи ему было боязно. Кто-то из местных наверняка его выходку заметил, хоть ничего и не сказал. А дед Радул в последние дни не показывался, так что серебряный медальон Митруц пока прятал в укромном месте за сараем вместе с бархатной сумочкой и всем прочим. Найденную мелочь он отдал Ленуте, как и конфеты, сказав, что сладким угостили пассажиры. Сестра, кажется, ничего не заподозрила.

А вот с деньгами надо было что-то решать, и как можно быстрее. Потому что на завтрак и ужин дома почти неделю была только мамалыга – даже без кислого молока, не говоря уже про соль и масло. Ленуту в санатории, конечно, кормили – да еще как, получше, чем пустой кукурузной кашей на воде. Но выносить оттуда еду было запрещено под угрозой расчета. И Митруц каждый раз ловил виноватый взгляд сестры, когда она пододвигала ему тарелку с осточертевшей мамалыгой. Нет, так дальше нельзя. И куда, спрашивается, подевался этот цыган Радул?

Так что предложение Ленуты Митруцу даже пришлось по душе. В санаторий ходить он любил – какое-никакое приключение в жизни. А тут еще театр, про который он только слышал, но никогда не видел… Но все же Митруц попытался сохранить остатки достоинства и не соглашаться сразу же. Все-таки ему как-никак десять лет уже – слишком солидный возраст, чтобы во всем слушаться старшую сестру.