Книга Изгнанник, страница 184 – Женя Гравис

— Простите за вторжение! – произнес он и уставился на Ружича, дергая кадыком на худой шее. – Андрей Кузьмич, смолинские мастерские горят!

Первым от страшной новости опомнился Ружич.

— Федька! Барина седлай живо! – крикнул он и тяжело загрохотал сапогами в комнаты – одеваться.

Дамы стояли бледные и растерянные, тихо переговариваясь между собой. Николай, надев кепку обратно, тоже исчез в дверях.

— Я поеду! – заявил Дуленос, несмотря на вялые протесты супруги, которая тут же бросилась к нему. – Ферма рядом, а вдруг огонь перекинется? Милая, я коляску возьму, ты пока тут оставайся.

— Найдется свободное место в экипаже? – спросил Самарин и, получив кивок, добавил: – Я еду с вами.

— Я тоже, – сообщил доктор Вельтман, принимая из рук супруги кожаный чемоданчик. – Всегда беру с собой самое необходимое. Вдруг кому-то понадобится помощь.

— Едем! – Трифон Мартынович наскоро поцеловал жену и заторопился к выходу с неожиданным для его круглой фигуры проворством.

Крытый экипаж Дуленоса с непременной улыбающейся коровой на дверце был запряжен парой резвых серых лошадей. Уже через несколько минут они догнали Николая, который неистово крутил педали своего велосипеда. А вскоре их самих обогнал Андрей Кузьмич, который, нахлестывая гнедого Барина, умчался вперед.

Над Бронском уже сгустилась безлунная ночь, и зарево пожара было видно издалека. Запах гари тоже чувствовался. Сначала Самарин, высунувшись из коляски, заметил оранжевый отблеск на темном небе, а когда экипаж выскочил на дорогу, ведущую к мастерским, увидел и пламя – багровое, расползающееся по низкому строению одного из складов.

Над зданием висел густой черный дым, различимый даже ночью, а огонь делал свое дело с медленной и оттого страшной обстоятельностью: трещал, ломал сухие доски и выбрасывал наружу снопы красных искр.

— Диос милосердный, – выдохнул Дуленос, тоже выглянув наружу и сильнее вцепившись в борт коляски. – Там же дерево, а оно сухое, как порох.

Лошади занервничали и сбились с рыси, когда со стороны мастерских раздался глухой удар – видимо, обвалилась одна из стен. Коляска почти подъехала к воротам, когда это случилось.

— Дальше не проедем! – крикнул кучер. – Лошади огня боятся!

Самарин, не дожидаясь, когда экипаж остановится полностью, выскочил наружу и бросился к мастерским. У горящего склада суетились люди. Пожарная команда уже прибыла – две телеги с бочками и ручной помпой. И, в отличие от дуленосовских чувствительных лошадей, пожарные кони с шорами на глазах вели себя смирно и никуда убегать не собирались. Огнеборцы с брандспойтами стояли у горящего склада, поливая стены и крышу. Вода летела в огонь сильными струями, но исчезала в дыму без следа. Рабочие Смолина тоже были тут, таская воду в ведрах и поливая стены соседних строений. Кто-то катил бочку с водой, кто-то багром пытался оттащить от огня лежащие на земле инструменты.

Самарин бросился было помогать, но быстро понял, что рук и так хватает, а он только будет мешать. Так что встал неподалеку, наблюдая за происходящим. Ружич уже был во дворе и стоял среди суматохи в расстегнутом мундире, с непокрытой головой – суровый и молчаливый. Рядом с ним возвышался Смолин – в сюртуке, небрежно наброшенном поверх измятой сорочки. Руки и одежда Платона Борисовича были частично в саже, а лицо казалось мрачным и сосредоточенным. Иногда он покрикивал на своих рабочих: