Книга Изгнанник, страница 102 – Женя Гравис

— Капитан Тот тоже так считает? Вы же говорили с ним?

— Эта версия у него одна из основных. И хотя у него нет прямых улик, он будет держать младшего брата Ковалинского до тех пор, пока тот не признается. Или пока не найдутся твердые улики против кого-то другого.

— Но второго брата он все же отпустил.

— Значит, ему было нечего предъявить, – ответил Рене Ламонт, поворачивая на узкую дорожку, которая вилась вокруг озера. – Откровенно говоря, старший, Павел, вызывает у меня искреннее сочувствие.

— Почему?

— Его брат под арестом и обвиняется в убийстве. Представьте, как бы вы чувствовали себя в такой ситуации?

— Вы поэтому были с ним так любезны вчера за ужином?

— Это как минимум простая вежливость. Он сильно переживает, я это вижу. А ему и так досталось за годы войны. Мы ведь, как выяснилось, были почти рядом на нескольких фронтах Европы, в самом центре интересных событий. И даже могли бы пересечься там, но не сложилось.

— А о каких событиях речь? – заинтересованно спросила Соня.

— Да их было достаточно. – Француз, кажется, был рад снова погрузиться в воспоминания, лишь бы не обсуждать текущие дела. – К примеру, гибель санитарного поезда – он сошел с рельсов тут, в Карпатах. Павел, как оказалось, в нем ехал, а я прибыл на место после происшествия. Или пожар в военном госпитале Бухареста – там лежали оба брата, а меня выписали за день до их прибытия. Или отравление российского посла в Мадриде, которое мы оба не застали, потому что покинули столицу Испании за сутки до этого, в соседних вагонах одного поезда. Да, мир удивительно тесен…

Рене Ламонт замолчал, словно вспоминая про себя другие события тех лет, и Соня тоже не стала их комментировать. Некоторое время они шли молча по дорожке, усыпанной гравием, среди зеленых деревьев, сквозь стволы которых мелькали бирюзовые отблески воды озера Урсу. Так странно было наблюдать эту тихую красоту, зная, что еще несколько лет назад совсем рядом с этим местом гремели взрывы и умирали люди. У Сони это совершенно не укладывалось в голове.

— Кажется, я вас навел на грустные мысли своими военными историями. – Ламонт остановился и состроил притворно-скорбную физиономию, а потом широко улыбнулся: – Нет, так не пойдет. Вы решите, что все французы – несносные и скучные зануды. О нет. Оставим эту привилегию педантам-немцам. И вообще, кажется, я слишком много рассказываю о себе.

— Что вы, это было очень увлекательно, – ничуть не соврала Соня.

— Конечно! Но теперь я бы хотел послушать о вас. Умоляю, не делайте такое лицо. Не надо говорить о своем женихе, этот тип мне совершенно не интересен, даже если обладает массой достоинств. Расскажите о своей работе. Всегда было любопытно, как работают репортеры в России.

— Что ж, с удовольствием, – ответила Соня. – Наша газета называется «Московский листок»…

Очередной день Соня снова начала с поездки в Совату. Пора было уже отправить письма родителям, Мите и друзьям. И после долгих размышлений она малодушно сделала то, что выглядело как вынужденная уступка, но, по сути, было полным обманом: не стала ничего им сообщать ни об убийстве, ни о кражах, ни о происшествии в шахте, ни о своих подозрениях и расследовании.

Делать это было противно и даже немного гадко, но Соня успокаивала себя тем, что, если напишет правду, будет еще хуже. Мама схватится за сердце и срочной телеграммой потребует вернуться домой первым же поездом. А Митя… он будет переживать от невозможности помочь, потому что будет знать ровно столько же, сколько и Соня. Конечно, он сыщик и разбирается в преступлениях гораздо лучше, но как его знания могут выручить в такой ситуации, когда он даже не может ими поделиться?