Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 80 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ключинский подписал! Прелестно, Салтыков, просто прелестно! — Жадовский упал на скамью под яблоней. — Письмо, говорит, было коротенькое, строки четыре, а внизу пусто. А перевод пан Ладомирский принёс на пять строк. Старик ещё удивился, да спорить не стал, сам-то он плохо видит. И ещё. Утром у Ключинского побывал сам Ладомирский. Просил молчать и сулил похлопотать о пенсии. Старик перепугался до смерти, а потом взял и подписал. Сказал, что лгать на старости лет перед Богом не станет.

— Храбрый старик.

— Храбрый, — согласился Жадовский. — И последнее. Комитет просил Коллегию прислать завтра знатока руки сличать письмо. Кого пришлют, не говорят.

Знатоком руки нынче брали того, кто красивее всех пишет, и судил такой знаток по одному сходству букв. Кого пришлют, я догадывался. Что с этим делать, я тоже знал.

— Знали бы вы, чего мне это стоит, — пожаловался Жадовский. — Нынче за обедом у Нарышкиных я трижды раскрывал рот и трижды набивал его пирогом. Хозяйка решила, что я настолько голоден. — Он поднялся. — Завтра вечером я свободен от слова, Салтыков. Имейте в виду.

— Завтра вечером рассказывайте кому хотите.

Ушёл он от меня совершенно счастливый.

От Плетнёва принесли записку. Фельдъегерь Лыткин сам продиктовал показание, что я вёз его на щите вместе с приказом о моём же аресте и берёг печать на сумке, и подписался своей рукой, хоть рука у него ещё дрожала.

Ртищев, отставной поручик, что стерёг мой двор за Рогаткой, прислал сказать, что на дворе уже собирают две опытные телеги по моему рисунку: пробуют жерди, подвеску и смотрят, как быстро тянется верёвка под грузом.

Потом я сел писать Гаазу в Москву. Первое письмо я отправил ему ещё из Валдая, а это вышло про злую корчу и соляной рассол. В Москве едят тот же новый хлеб, и пусть Гааз знает, отчего в такие недели в его Павловской больнице корчит людей.

Настя пришла, когда я дописывал последнюю строку.

— Маменька сдалась окончательно, — улыбнулась она. — Велела шить к восемнадцатому. И отпустила меня к тётушкам до темноты.

Младшая тётушка, Олимпиада Ильинична, тут же вынесла на крыльцо вязанье и уселась так, чтобы видеть весь мой сад. Невесте сидеть с женихом наедине не полагалось, хоть бы и у тётушек под окнами.

Яблоки на нашей старой яблоне висели ещё густо, и я сорвал Насте одно. Первое мы разделили вчера в карете, после обедни, и теперь рвать их можно было хоть каждый вечер.

Про Пески она уже знала. Папенька, рассказала она мне, с обеда пересказывал всему дому, как его Михайло вылечил Пески от порчи, и с каждым разом рожки у него выходили всё длиннее.

— Вы завтра один пойдёте? — спросила она.

— С бароном. Он будет сидеть и молчать.

— Папенька? Молчать? — Настя рассмеялась.

— Я с него слово взял.

— Я не боюсь, — сказала она, перестав смеяться, и взяла меня за руку. — Нет, боюсь. Только не того, что маменька думает.

— А чего же?

— Что вы опять уедете, а я опять буду ждать. — Настя помолчала. — Завтра я буду ждать вас на нашей ступеньке. Как тогда.

— Больше я от вас никуда не уеду, — ответил я. — Разве что на Пески.

Настя засмеялась, и в глазах у неё блеснули слёзы.

На той самой ступени у их крыльца на Литейной мы с ней прощались перед войной, и я помнил её до последней щербинки. Про неё потом смеялся весь Петербург, а для нас двоих она так и осталась нашей.