Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 82 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Показать это я собирался просто, так, чтобы понял всякий, кто хоть раз в жизни складывал письмо. Ещё в крепости, когда Макаров впервые положил передо мной подлинник, я разглядел на нём след, который не спрячешь никаким искусством пера. Тогда я промолчал, чтобы письмо дожило до этого дня. Теперь оно лежало на зелёном сукне рядом с пакетом, и молчать мне было больше незачем.

Сперва я вывел на чистом листе одну строку, «Любезная матушка», как начиналось письмо Ляховского, и присыпал её песком. Потом сложил лист вчетверо, так же, как Ляховский сложил своё письмо, прежде чем подать его мне из лодки на Немане, и крепко провёл по сгибам ногтем.

Лист я развернул и написал вторую строку, тоже поперёк сгиба. Чернила дошли до складки, ушли в надломленную бумагу и разбежались по ней тонкими жилками. Первая же строка, которую я писал по ровному листу, пересекала тот же сгиб чисто, буква к букве.

— Извольте взглянуть, ваша светлость, — сказал я и поднял лист к окну. — Строку, написанную до того, как лист сложили, сгиб не трогает. А ту, что пишут по уже сложенному листу, чернила выдают сразу, потому что в складке бумага надломлена и тянет их в себя.

Рядом со своим листом я положил письмо к матери. Четыре верхние строки переходили через сгибы так же чисто, как моя первая. Пятая, у самого края, шла поперёк того же сгиба, и в складке её буквы расползлись теми же жилками, что и на моём листе.

Лопухин придвинул оба листа к себе. Новосильцев встал и обошёл стол, а Вязмитинов тяжело поднялся со своего края и заглянул князю через плечо. Дольше всех смотрел Макаров, и только потом он поднял на меня взгляд.

— Любопытно, — сказал он, как тогда в крепости.

— Четыре строки я читал на Немане, ваше превосходительство, — продолжал я. — Пятую вписали после, в сложенное письмо, и вписал её тот, у кого письмо пролежало ночь. Когда оно пришло в Коллегию, строк в нём было четыре. Об этом скажет переводчик, который его переводил.

Ключинского ввели под руку. Старый переводчик с польского, Игнатий Францевич, щурился на свет из окон и прижимал шляпу к груди обеими руками, и я видел, как у него дрожит подбородок.

— Строк было четыре, ваша светлость, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Коротенькое письмо, а внизу пусто. Я ещё подумал, что скупо пишет сын матери. Пан Ладомирский взял его к себе на ночь, по дружбе, а наутро принёс мне перевод на пять строк, и я его подписал, грешен, потому что глаза у меня худые.

— Старик почти слеп, ваша светлость, — мягко заметил Ладомирский. — Комитет и сам видит, чего стоит его счёт.

— Слеп, — согласился Ключинский и вдруг выпрямился. — Только до четырёх, сударь, и слепой сосчитает. И ещё скажу Комитету. В среду поутру вы, господин камер-юнкер, были у меня дома и сулили похлопотать о моей пенсии, ежели я забуду, сколько было строк.

Ладомирский улыбнулся и промолчал, и я заметил, как его пальцы легли на край стола и замерли.

— Теперь пакет, — сказал я. — Господин знаток уверяет, что и его писал Ляховский. Только на пакете моё имя, выведенное по-французски, крупно и с росчерком. В письме к матери моего имени нет, и срисовать его переписчику было не с чего. Здесь рука пошла своим ходом и со своим росчерком. Чей это росчерк, нам скажет Коллегия иностранных дел.