Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 76 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Ширяев хмыкнул в усы и записал. Пакет я обернул чистым листом, и пристав приложил к сургучу свою печать. Тётушка, ни слова не говоря, сняла с пальца старый перстень с гербом и приложила его рядом. Пальцы у неё дрожали, и перстень она снимала долго. Теперь подменить письмо можно было, только сломав обе печати.

— Это я его взяла, батюшка мой, — проговорила она, когда Ширяев ушёл. — Своими руками. Совсем старая стала, чужим людям двери отворяю.

— Вы сделали всё верно, сударыня, — ответил я. — Не возьми вы его, пакет лежал бы у меня на крыльце, и первым его нашёл бы пристав. А так у меня есть протокол и свидетели.

Егорыч вернулся ко мне за полночь, весь в пыли, и прежде чем говорить, долго пил воду из ковша.

— Барин, — сказал он, утирая усы. — Поляк ваш вовсе не поляк. Это тулуп был, тот самый, с бородой лопатой, что весной за вами ходил. Бороду сбрил, плащ накинул, а у церкви снял шапку и неторопливо перекрестился, как тогда у больницы. Я его по этой привычке и признал. Да и крестился он по-нашему, справа налево, а поляк крестился бы слева направо. У Аничкова моста чуть не потерял в толпе. За мостом он и по-русски заговорил, с бабой торговался, чисто, не хуже нас с вами.

— Куда он пошёл?

— На Фонтанку. Дворник тамошний за пятак сказал, что квартиру во втором этаже снимает молодой барин Ладомирский. Вышел к тулупу камердинер, сунул что-то в руку, и тулуп ушёл.

Кулаки у меня сжались сами. Вот зачем Ладомирский уехал из Павловска раньше всех! Пока мы досматривали смотр, он торопился отправить мне письмо из Франции, написанное здесь, в Петербурге.

До сих пор тулуп бегал с докладами на Сергиевскую, в дом дяди. Нынче он побежал прямо к племяннику, и кому он служил весной, я бы теперь не поручился. А знает ли обо всём этом сам Вышеславцев, мне ещё предстояло выяснить.

— Ступай обратно, — велел я Егорычу. — Гляди, кто к нему ходит. Утром пришлю тебе смену.

Подбросил Ладомирский ловко, только теперь я знал, чей камердинер заплатил за это письмо. До Комитета оставалось полтора дня.

* * *

Барон Бутурлин явился ко мне на Кирочную на рассвете, когда Гришка ещё только ставил самовар, и пришёл не один.

За ним в ворота вошли четверо его стариков, отставных солдат в старых мундирах с начищенными пуговицами, и встали у меня во дворе в шеренгу. Правофланговым стоял седой солдат с трубкой в зубах, тот самый, что стелил мне полы.

— Караул к тебе привёл! — объявил барон на весь двор. — Егорыч мне ночью всё доложил. Письма тебе подкидывать вздумали? Едем на Фонтанку, Михайло! Я этого камер-юнкера из постели вытащу!

— Никуда мы не поедем, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Тронете его хоть пальцем, и в четверг Комитет станет разбирать уже вас. А караул мне нужен, это вы угадали.

— Нужен? — Барон даже растерялся.

— Двоих поставьте у ворот, чтобы ко мне больше ничего не подкинули. А двоих пошлите на Фонтанку, сменить Егорыча. Пусть стоят у той квартиры и смотрят, кто входит и выходит. Только руками никого не трогать.

— Слыхали, ребята? — Барон оглянулся на своих стариков, и плечи у него распрямились. — Караул! Вот это по-нашему!

Старики подтянулись так дружно, что у одного хрустнуло в спине, и барон тут же развёл их по моим постам, как когда-то под Очаковом.

Старшая тётушка вышла на крыльцо с клюкой и повела меня с бароном в залу. Полы там лежали всё те же, между досками за лето разошлись щели, а в соседней комнате пол так и не настелили.