Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 22 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Готье долго глядел на доску.

— Тяжело, — сказал он наконец. — Отвечу честно, раз вы честно спросили. Тяжело, мсье, и тяжелее всего тогда, когда вы рассказываете хорошо. Вы ведь рассказываете не про славу. Вы рассказываете про людей, которых носили на носилках. А у меня, когда вы это говорите, перед глазами встают свои. Те, кого носили на носилках точно так же, — он сделал ход. — Я многое оставил там. Много хороших людей. И многие мои знакомые заняли высокие места. Другими словами, там же люди, которых я знал мальчишками, а нынче они полковники и генералы при Бонапарте.

— И что вы чувствуете, когда мы их бьём?

— Я чувствую две вещи разом, и они друг другу не мешают, хотя должны бы. — Готье поднял глаза. — Первая: мне больно. Всякий раз. Умирают мои соотечественники, говорящие на моём языке, и половина из них не знает, за что дерётся, а вторая половина верит, что несёт свободу, чего они, простите, не несут никуда уже лет десять.

— А вторая вещь?

— А вторая, мсье, такая. — Он двинул слона и поглядел на меня твёрдо. — Я желаю, чтобы вы победили.

Я отставил фигуру.

— Объясните.

— Извольте. — Готье откинулся. — Я не поддерживаю Бонапарта и никогда не поддерживал. Он пришёл на всё готовое, взял корону и делает из моей страны казарму. Он не остановится, покуда его не остановят, потому что такие люди не умеют останавливаться: это против их природы. И останавливать его придётся не французам — они не могут: они его любят. Останавливать придётся вам.

Он помолчал.

— Вы не закончили, я же чувствую, — подметил я.

— Да. И вот тут, мсье, начинается самое неприятное. Я желаю, чтобы вы его остановили, и я знаю, какой ценой это будет сделано. Ценой людей, среди которых будут мои. Мне это знать неприятно, а другого выхода я не вижу.

— Вы не считаете себя предателем?

— Считаю, — спокойно сказал Готье. — Иногда, ночью, когда наплывают разные мысли. Днём не считаю.

Я поглядел на этого человека и подумал, что за полтора года ни разу не задавал ему таких вопросов и правильно делал, потому что задать их надо было именно теперь.

— Мсье, — прибавил он. — Позвольте и мне сказать одну вещь, о которой я думаю всю зиму.

— Говорите.

— Мы с вами оба живём не там, где родились.

Я замер с фигурой в руке. И это заявление меня поразило. Но ненадолго.

— Я из Франции, вы из Москвы, — продолжал Готье, не заметив. — И я вижу в вас то же, что знаю за собой. Человек, живущий на чужбине, работает вдвое. Потому что ему нельзя остановиться, мсье. Стоит остановиться, и ты не дома, а просто неизвестно где. — Он поглядел на доску. — Шах.

Я обнаружил, что проигрываю партию в семи ходах, и стал думать, а думалось мне совсем о другом.

Правда, даже при этом я всё-таки одолел Готье. Теперь его черёд думать, как одолеть меня.

* * *

К себе я поднялся во втором часу и спать не стал.

Я сел к столу, придвинул свечу, взял чистый лист и написал сверху одно слово. «Напор».

На языке моего мира это означало давление. Артериальное.

А потом стал вспоминать.

В моём веке это делают так. На плечо кладут рукав, надувают его, покуда он не пережмёт руку и кровь не встанет. Потом спускают помалу и слушают, когда она пойдёт снова. Тот напор, при котором она пробивается, и есть верхнее число.

Прибор этот придумают через девяносто лет, а слушать научатся ещё через десять.