Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 20 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Николай Мироныч слушал, насупившись.

— Нынче пустим, — продолжил я, — потому что у вас вчера был приступ и вам надо сбить напор. Один раз, при мне и в меру. А дальше будем делать иначе, и делать долго.

— Ну, сказывайте.

Я стал загибать пальцы.

— Соль. Убрать до щепоти. Ни солонины, ни огурцов, ни икры, ни капусты вашей квашеной, и хлеба ешьте пресного. Соль тянет в тело воду, а вода в жилах и есть напор.

— Помилуйте, а с чем же…

— С кашей, Николай Мироныч. Дальше. Вино и водка долой совсем, наливки тоже. Дальше. Есть вдвое меньше, чем ели, и мясо через день. Вы, простите за прямоту, весите как два меня, и всякий лишний пуд ваше сердце возит на себе с утра до ночи.

— Так я ж купец! У меня обеды! У меня гильдейские!

— Тогда вас на обеде и хватит удар, и гильдейские вас же понесут, — сказал я. — Дальше. Пешком. Всякий день, час, не спеша, хоть по своему двору. И спать по семь часов, а не по четыре, как вы привыкли.

Он хмыкнул.

— Вы, лекарь, мне полжизни отменили.

— Я вам вторую половину оставляю, — ответил я. — Выбирайте.

Мы помолчали. Он глядел в окно, и по лицу его было видно, как в нём борются купец и человек.

— Лекарь, — сказал он наконец. — А как я узнаю-то?

— Что узнаете?

— Ну вот стану я вашу кашу жрать и по двору ходить, как дурак. Месяц стану, два. А как мне знать, что оно помогает? По голове? Так голова, она нынче болит, завтра нет.

Он попал пальцем ровно в то место, которое у меня болело весь вечер.

— Не знаю, — честно сказал я. — Покуда не знаю, Николай Мироныч. Я могу щупать вашу жилу и говорить, что она тугая. А насколько тугая и стало ли лучше, я вам показать не умею.

Купец фыркнул.

— Так придумайте. Вы ж лекарь. Вы у меня камень из нутра вынули, а тут жилу пощупать не можете.

Я поглядел на него.

И вдруг подумал, что он совершенно прав.

И скоро я это решу.

* * *

Школа моя к марту пошла сама, и это было самое приятное открытие той недели.

Я приехал за Рогатку в четверг, вошёл в мастерскую, где у нас идут занятия, и остановился в дверях, потому что меня не заметили.

У стола стоял Терентий.

Перед ним лежал соломенный чурбан, обмотанный холстом, который мы зовём между собой Ипатом, и на Ипате была наложена повязка. Вокруг стояли двадцать человек и глядели.

— Гляди сюда, — говорил Терентий. — Вот он у тебя лежит. Ты его перевязал, всё хорошо, доволен собой. А теперь скажи мне, Кузьма, чего ты не сделал.

Рыжий Кузьма пялился на чурбан.

— Дык… завязал я. Крепко.

— Крепко, — согласился Терентий. — А пальцы у него где?

— Под тряпкой.

— Вот. — Он обвёл всех глазами. — Запоминайте, ребята. Пальцы завсегда наружу. Барин это десять раз говорил, а я одиннадцатый скажу. Пальцы тебе сами покажут, туго ты завязал или нет. Побелеют — распускай. Посинеют — распускай вдвое. Он тебе, может, и не скажет, он, может, без памяти лежит. А пальцы скажут.

Я стоял в дверях и слушал.

Говорил он не так, как говорю я. Проще, грубее, с прибаутками, и всякое правило объяснял через беду, которая случится, если его не исполнить. Меня они слушают как барина, боясь пропустить. А его слушали как своего, который знает. За три недели он сделал с ними то, чего я сам не сумел.

— Здравствуйте, барин, — сказал он, наконец меня заметив. — Вы вовремя. Мы тут об Ипате спорим.

— Спорьте дальше. Я погляжу.