Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 96 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Это, полагаю, к лучшему. Мне прежде не верили из-за молодости.

Он помолчал, глядя на меня.

— Живой, — сказал он наконец. Ровным спокойным голосом.

И протянул руку.

Я её пожал, и рука у него была сухая, твёрдая и холодная, потому что стоял он на этом крыльце, надо думать, давно.

— Батюшка, вы-то здесь откуда? — спросил я. — Вам же в Москве быть надлежит.

— Письмо пришло, — коротко сказал отец. — Что оба вы едете в Петербург, и ты, и Павел. А третий тут и так, Андрей-то наш. — Он повёл плечом, и выходило, что этим всё объяснено. — Я, Михайло, троих сыновей разом почти и не видывал. Выходило то один в отъезде, то другой. Дай, думаю, погляжу, покуда живой.

Сказано это было ровно, буднично, и оттого у меня перехватило горло сильнее, чем от объятий.

А в это время в ворота въезжали вторые сани.

Я обернулся, и отец обернулся вместе со мной.

Павла везли у меня на соломе, укрытого тулупом по грудь, и нога его в белом камне торчала наружу, привязанная к доске, потому что иначе её было не уложить. Он был бледен после дороги, зарос и глядел вверх, в чёрное небо.

Отец шагнул к саням.

Я видел со стороны, как это происходило, и запомнил, кажется, до последней мелочи.

Старик подошёл. Постоял. Павел повернул голову и увидел его, и лицо у него сделалось такое, какого я у моего брата не видел ни разу, ни у костра, ни под Пултуском.

Они много лет не говорили друг с другом всерьёз, я это знал от Павла. Отец никогда не попрекал сына гарнизоном вслух. Зато сын все эти годы слышал в его молчании укор. Вот теперь они глядели друг на друга, и говорить надо было сразу и много, а мороз стоял двадцатиградусный, и вокруг топтались восемь человек с носилками.

Отец наклонился и положил ладонь Павлу на лоб.

Просто положил, как кладут ребёнку, проверяя жар. Подержал секунды три. И снял.

— Холодный, — сказал он. — Жара нет.

— Нету, батюшка, — хрипло ответил Павел. — Михайло говорит, уже и не будет.

— Стало быть, хорошо.

И всё. Больше ни один из них не сказал ни слова.

Меня это тронуло сильнее, чем хотелось признать. Только растрогаться было некогда — я немедленно воспользовался моментом, чтобы заорать на носильщиков.

— Куда под колено берёшь! Под бедро и под спину, я же показывал! Двое с той стороны! Доску не крути, она с ногой связана!

Павла внесли в дом, в нижнюю комнату, где было теплее, и я устроил его сам: доверить Павла кому-то ещё я не мог.

Барон уже вовсю гремел в передней, Дарья Гавриловна распоряжалась перинами, служанка Матрёна несла мне что-то горячее, где-то наверху топотали мальчишки, которых не пускали вниз.

А я, устроив брата и проверив повязку, вернулся на крыльцо и сказал отцу то, чего мне говорить не хотелось. Сейчас бы и с отцом, и с Бутурлиными побыть, но работа не ждёт.

— Батюшка. Мне надо ехать.

Он поднял бровь.

— Нынче?

— Нынче. У меня раненые сданы по спискам, а размещены не все. Тяжёлых развезли, а с прочими надо разобраться самому, иначе их раскидают куда попало и половина работы пропадёт. И меня, кроме того, дважды спрашивали в ведомстве.

Отец поглядел на меня, и что-то в его лице переменилось.

— Езжай, — сказал он. — Завтра поговорим.

И прибавил, когда я уже садился в сани:

— Ты, Михайло, вот что. Ты поешь сперва. От голодного лекаря проку нет.

* * *