Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 55 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Сергею отписал право распоряжаться охраной двора и дома от моего имени, письмом за подписью и с оговоркой, чтобы Порфирий Саввич засвидетельствовал. Ему же отдельно наказал караулы удвоить, ночью ставить не менее двоих, чужих на двор не пускать даже с бумагой, покуда бумагу не прочтёт стряпчий.

Порфирию Саввичу я велел держать всякий лист в трёх местах, и третье место у Андрея. И готовить встречные бумаги заранее, не дожидаясь удара.

Штоссу запретил новые обязательства до моего слова. Продавать известь и соль, покупать только расходное. Ежели предложат выгодный подряд, отказать вежливо, каким бы выгодным он ни казался, ибо выгодным он сейчас может быть только с одной целью.

У Гагиной в письме я спросил, что за люди этой осенью интересуются моим двором за Рогаткой и через какие конторы.

Хотяинцеву попросил передавать дословно, что говорят в гостиных обо мне и о моём заведении.

А Насте я написал четыре строки. Что здоров, что еду дальше, что дома всё будет хорошо, и что писать ей стану со всякой оказией.

Утром Виллие застал меня над стопкой конвертов. Он оглядел их, потом моё лицо и всё понял, ничего у меня не спрашивая, ибо понимать такие вещи было его ремеслом.

— Дурные вести из дому?

— Дурные, Яков Васильевич. Подробностей не знаю.

— И вы остаётесь.

— Остаюсь. Я дал вам слово и не оставлю вас. Продолжу служить империи, потому что таков мой долг.

Виллие взял верхний конверт, поглядел на адрес и положил обратно.

— Отправлю с моим курьером, — сказал он. — Он идёт до Петербурга без остановок и никому, кроме меня, не отчитывается. Дойдёт вдвое скорее почты. — Он направился к двери и у порога обернулся. — Знаете, Салтыков, за что я не люблю храбрых людей? Храбрый человек в вашем положении поскакал бы домой и загнал бы двух лошадей. Толку никакого, зато красиво.

— А я, стало быть, не храбрый?

— В меру. Храбрый, но не безумец. Вы полезный, — сказал Виллие. — Это редкость. Через час выезжаем.

* * *

Вильна открылась мне в начале октября, и первым я понял простую вещь: город этот больше не принадлежал себе.

Он принадлежал армии.

Улицы были забиты подводами так, что наша карета часами шла шагом. Во дворах, в костёльных оградах, на площадях у ратуши стояли фуры, палатки, коновязи. Дома по всей главной улице были заняты под постой, и на всяких воротах белели меловые надписи, сколько офицеров и сколько лошадей. Над всем этим стоял ровный гул: ржание, немецкая, польская и русская брань, стук колёс по камню, и гул этот не смолкал даже ночью.

Главный госпиталь занимал бывший монастырь и три дома при нём.

Я обходил его два дня и на второй перестал удивляться. Тысяча двести коек, из которых половина — двухъярусные нары, потому что коек столько нет и не будет. Кухня на четыреста человек, кормящая тысячу. Аптека, склады, канцелярия, мертвецкая, прачечная, часовня. Своя контора с восемью писарями. И над всем этим четырнадцать лекарей на всех, из которых трое едва говорят по-русски.

Никитин, обойдя это со мной, к вечеру сел на ступеньку и сказал, что Мариинская наша против здешнего как избушка против ярмарки.

Людей я изучал так же, как больных: по одному.

Старший лекарь, Пётр Артамонович Голиков, оказался человеком породы Крамера, только выжатым досуха. Пятьдесят с лишним лет, двадцать из них при госпиталях, ходит с палкой, спит по четыре часа. Он выслушал, кто я и зачем, и произнёс единственное, что его занимало.