Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 54 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Ответы мне не понравились оба.

Последним я взял письмо Андрея.

Оно было такое же, как все его письма. Три четверти листа занимали дела, изложенные ровным почерком, и лишних слов брат мой не тратил. Дело об истопнике передано и стоит на месте. Старое дело о сукне поднял, читает, ничего пока сказать не может. Отцу писал, он здоров.

И в середине, между строкой о деле и строкой об отце, стояло вот что.

«Кланяется тебе тётушка Аграфена Кирилловна и просит писать ей почаще».

Я перечёл дважды.

Тётушки Аграфены Кирилловны у Салтыковых нет и не было никогда. Мы придумали её ночью, в моей комнате, при одной свече, за неделю до отъезда, и придумали ровно для одного случая.

Беда случилась восемнадцать дней назад. Что там теперь, я не знал. И хуже всего — Андрей всё ещё ждал решения, которое должен был получить две недели назад.

За окном стояла курляндская ночь, до Петербурга было девятьсот вёрст в одну сторону, до Вильны — триста в другую.

А решение от меня требуется прямо здесь и сейчас.

Вернуться?

Или продолжить путь?

Вернуться я не мог.

К этому выводу я пришёл за четверть часа, сидя у остывающей печки с письмом Андрея в руках, и пришёл к нему счётом, а никак не сердцем.

Письмо шло восемнадцать дней. Обратная дорога заняла бы у меня столько же, и это в лучшем случае, ибо тракт раскисает с каждым днём. Итого к моему приезду беде будет больше месяца от роду. Всё, что можно испортить, за полтора месяца испортится и в моё отсутствие, а всё, что можно спасти, спасут и в моё отсутствие те, кому я оставил бумаги и права. Я примчусь героем на пепелище и разведу руками.

А в Вильне тем временем Красовский остаётся при приёмке, Виллие — без своего человека, а госпитальная часть — накануне войны.

Стало быть, еду вперёд. Решено.

Оставалось понять, что именно стряслось, и тут я взялся рассуждать, как рассуждаю у постели больного.

Андрей Салтыков — человек осторожный, но не трус. Ежели он прибег к нашему условному знаку, значит, дело такое, где нужно моё слово, а не его помощь. Будь это деньги, справился бы Штосс. Будь это бумаги, справился бы Порфирий Саввич. Будь это чья-то болезнь, мне написали бы прямо, тут скрывать нечего.

Остаётся то, где решаю только я.

И тут я вспомнил то, о чём не подумал, уезжая. Красовский поехал в армию. А хозяин его остался в Петербурге. И этот хозяин отлично знает, что лекарь Салтыков нынче за тысячу вёрст и что вернуться он не может при всём желании.

Лучшего времени бить по двору за Рогаткой у него не будет никогда.

Куда ударят, я мог назвать не глядя, потому что сам действовал бы именно так. Первое — бумаги. Двор наш есть заведение частное при казённой больнице, и всякая такая двойственность есть щель, куда пролезает ходатай с жалобой.

Второе — поставки. У нас куплены кора, стекло, алебастр и уголь у своих людей, и всякого из этих людей можно перекупить или запугать.

Третье, и самое поганое, — люди. Ртищев отставной и хром. Лемке немец и аптекарь, а против аптекаря всегда найдётся другой аптекарь. Мироныч мужик. Всех троих можно взять за горло, и никто из них не побежит жаловаться государыне.

Свечу я менял дважды и писал до рассвета.

Андрею я написал прямо и коротко. Пиши открыто: шифроваться дороже, чем рисковать. Что за беда, чем ударили, кто ходатай. И ежели дело в бумагах, пусть подымает встречное дело вместо защиты, ибо обороняться в казённом суде — значит проигрывать медленно.