Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 110 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ты к чему это?

— К тому, что теперь нам есть что терять. И они это знают лучше нас. Потому и лезли в кабинет с долотом, а не в трактир с кулаками. С теми, у кого ничего нет, так не воюют.

В кабинете помолчали. Порфирий Саввич аккуратно складывал листы.

— Что ж, — сказал барон наконец. — Пусть глядят. Я, Михайло, двадцать лет в полку служил и знаю одно. Крепость, в которую лезут с подкопом, а не с приступом, это крепость, которую взять боятся. — Он вернулся в кресло. — Настасья твою тетрадь с алебастром обещалась заново нарисовать, по твоему рассказу. А Штосс твой со столбцами и так всё помнит. Так что не о том горюй.

— Я не горюю, Пётр Кузьмич.

— Вижу, что не горюешь. Вот это меня и тревожит.

* * *

Недели до Павловска прошли у меня так, как проходят, когда ждёшь одного дня, а живёшь всеми остальными.

Дальше разбирались с гипсом.

Ермолаю сняли камень. Шамшев резал повязку своим горбатым ножом при половине слободы, собравшейся у ворот двора, и когда жёлоб раскрылся, плотник поднял руку, согнул, разогнул и сжал кулак. Рука была прямая. Слобода загудела, Мироныч утёр глаза рукавом и сказал, что это от дыма, а Ермолай на следующий же день вышел на леса, и мне пришлось стаскивать его оттуда лично.

За ним я снял повязку кожевникову подмастерью, и тоже прямо. Возчик ходил ещё в камне и жаловался мне на коня.

Человек в сером кафтане не появился.

Ртищев просидел в трактире у Сенной два воскресенья кряду, у окна, с чаем, и оба раза видел только извозчиков. «Серый кафтан» почуял. Люди этого сорта чуют, когда их человек замолкает, и мне оставалось признать, что нитка, на которую я рассчитывал, оборвана с того конца.

Капитона держали в чулане под замком, кормили и меняли повязку. Барон требовал полиции, я просил подождать до возвращения из Павловска, и он уступил, ворча, что я делаю из его дома острог. Что делать с истопником дальше, я и сам решил не сразу. Решил я одно и сказал это себе прямо. После. С этим человеком и с теми, кто за ним стоит, я разберусь после Павловска, потому что в Павловск надо ехать с ясной головой, а не с трактиром у Сенной в затылке.

Веко Сергея доходило. Он разминал рубец утром и вечером, как я велел, и делал это с таким усердием, что я велел убавить, покуда он не стёр себе бровь. Очки он носил уже только на солнце.

Описание пробы ушло Виллие, переписанное набело в трёх списках, потому что одному списку я больше не верил. Тетрадь с алебастром Настя нарисовала заново по моему рассказу, за три вечера, и вышло лучше сгоревшей.

Больные шли. Двор за Рогаткой принимал по десятку в день, и Никитин, оставленный там за старшего на дни моих отлучек, к концу месяца перестал бегать ко мне с каждым случаем и стал бегать через один. Я отметил это себе как лучшую новость лета.

Барон перед отъездом повторил мне свой наказ, тот самый, про Павловск и про троих, что слушают за каждым словом. Я сказал, что помню. Он сказал, что от этого ему не легче.

А потом пришёл день.

Экипажи прислало ведомство, две кареты с гербами на дверцах, и весь дом Бутурлиных высыпал на крыльцо глядеть, как мы в них садимся. Дарья Гавриловна в лиловом, барон в парадном, Сергей в мундире, очки оставлены дома. И Настя.

Настю я увидел на крыльце и на секунду забыл, зачем мы едем. Платье на ней было белое, простое, и в этой простоте было больше работы, чем в иных бальных нарядах с перьями, и я подумал, что Дарья Гавриловна знает своё дело лучше любого портного. Понимает, во что нужно одеть дочь.