Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 9 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Стало быть, у меня в доме нынче не один больной. У меня нынче сто шестьдесят семь человек, из которых часть уже носит хворь в себе и покуда об этом не знает. Дней десять она сидит тихо, ничем себя не оказывая. А после встанет разом, у пятерых, у пятнадцати, у сорока.

И у моих служителей тоже. У Фрола. У Никитина.

Десять дней. Вот сколько у меня времени, и это ещё щедро.

— Алексей Степаныч. — Никитин обернулся. — Ты нынче спал?

— Часа три.

— Ступай спи ещё три. К рассвету ты мне понадобишься злой и свежий, потому что с рассвета мы с тобой начнём войну.

— С чем воевать станем? — Он глядел с недоумением, и я его понимал. Воевать со сквозняками и миазмами в этом веке умели, а иного врага не знали.

Сказать ему правду я не мог. Не потому, что не доверял. Оттого, что правда эта не имела в его мире ни единого доказательства, и лекарь, объявивший вслух, что великую госпитальную горячку разносит вошь, был бы поднят на смех и в Петербурге, и в Париже, и в Вене.

— С грязью, — ответил я. — Со вшами, с бельём, с гнилой соломой. Считай, что я суеверен, Алексей Степаныч. Считай, что у меня примета такая. Только исполнять станешь всё, что скажу, и без спора.

— Да я разве спорил когда…

— Завтра поспоришь. Все спорить станут.

Я взял свечу и вышел во двор, на мороз, чтобы остудить голову.

Двор был пуст и синь, снег скрипел под сапогами, из окон пристройки шёл жёлтый мутный свет. За этими окнами лежали изнурённые, обмороженные и поносные, и я знал, что среди них уже ходит то, чего не видно глазом.

Хорошо было бы сейчас в мой век. Хоть на час. Порошок от вшей, автоклав, дуст, четыре флакона доксициклина, и через неделю ни одного трупа. Всё это я держал в голове до последней молекулы и не мог сделать ни грамма, потому что для этого нужен был вовсе не я. Нужны были полтора века химии.

Ну и ладно. Значит, будем воевать тем, что есть.

Кипяток у меня есть. Печь у меня есть. Бритва у Фрола есть. Щёлок есть. И упрямства у меня, слава богу, на троих.

Я вернулся к себе, вытащил чистый лист и вывел сверху то, что собирался с утра положить перед Мейером и Робеком.

«Правила содержания больных, привезённых с обозами».

И первым пунктом написал самое простое и самое невозможное для этого века.

«Всякому вновь прибывшему бельё снять и сжечь либо выварить в кипятке. Волосы на голове и в подмышках обрить. Тело вымыть горячей водой со щёлоком».

Потом поглядел на этот пункт и усмехнулся невесело.

Драться за него мне предстояло со всеми разом. С Фомой Игнатьевичем, который считает казённое бельё по описи. С попом, который непременно скажет про образ Божий. С самими солдатами, у которых борода и волосы остались последним, что при них уцелело. И с чиновниками, для которых сжечь казённую рубаху есть растрата.

Отличная война. Как раз по мне.

* * *

Мейер прочёл мои правила дважды, снял очки и поглядел на меня так, как глядят на человека, который принёс вместо бумаги прошение об отставке.

— Голубчик. Вы понимаете, что вы тут написали?

— Понимаю, Карл Фёдорович. Написал я тут, чем нам платить за то, чтобы к Крещению больница наша была больницей, а не мертвецкой.

Робек взял лист у него из рук. Читал он долго, шевеля бровями, и на середине хмыкнул.

— Бельё жечь, — проговорил он. — Всех брить. Солому менять всякую неделю и старую в огонь. Служителям иметь особое платье и в нём за порог пристройки не выходить. Ведро и корыто на каждую половину своё, и с меткой. Мыть руки после всякого больного, хотя бы и здоров он был с виду… — Он поднял на меня глаза. — Салтыков, вы это откуда взяли? Такого не пишут ни в одном наставлении, какие я читал за сорок лет.