Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 6 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Картечи я тут не нашёл. Все эти люди пострадали в основном не в бою, а по дороге.

Тысяча вёрст зимней дороги, дурной воды и гнилой соломы — и дорога эта поработала над людьми страшнее всякого француза.

На секунду, признаюсь честно, меня качнуло. Их было много. Их было так много, а нас так мало, что всякая арифметика теряла смысл, и рука сама искала, за что ухватиться.

Час настал. Пора налаживать порядок. И с ним работать.

— Никитин, Штосс, со мной, — крикнул я. — Идём вдоль саней. Я гляжу и говорю: вы пишете и вешаете бирки. Служители пусть носят больных следом, куда сказано. Начали!

И пошла работа, ради которой я, наверное, и провалился в этот век.

— Обморожение обеих ступней, сухое. В пристройку не надо, в палату, к теплу, оттирать не сметь, воду греть. Этому бирка с зарубкой!

Я двигался дальше, бормотал без устали. Отдавал команды.

— Рана бедра, — добавил я, — старая, под коркой, дух дурной. На стол ко мне, вторым. Крест на бирке!

А затем ещё.

— Понос, изнурение. В пристройку, на солому, поить с ложки, солёную воду ставить. Зарубку на бирку, наискось!

Пару предложений на человека. Больше нельзя, за спиной сорок саней.

Но один человек меня всё же заставил остановиться.

Молодой мужчина, гвардейской стати, а весу в нём осталось на подростка. Ранен в плечо, рана сносная, а вот ступни… Я откинул рогожу. Правая чёрная до щиколотки, и черта меж живым и мёртвым стояла ясная.

Вот тут уже выхода нет.

— Ступню не сберечь, — сказал я ему прямо, врать было нельзя. — Отнимать надобно, покуда антонов огонь выше не пополз. Отнимут чисто, ниже колена. Ходить будешь на деревяшке, а жить будешь долго. Согласен?

Он поглядел на свою ступню, потом на меня. Сглотнул.

— Режь, ваше благородие. — Голос был по-гвардейски спокойный. — Я до дому дойти обещался. Хоть на деревяшке, а дойду.

— Дойдёшь. Крест ему, первым на стол!

А через ряд меня окликнули по имени.

— Михайло Алексеич!..

Я обернулся и не сразу узнал. При последних санях, со списками в руках, стоял тощий человек в форменной одежде не по росту, с обмороженной щекой и знакомым прищуром. Ефим. Ефим Скопин, тихий книжный парень, сын процентщика. Которому я помог устроиться в нужное место.

— Ефим? Так и думал, что пересечёмся, — заключил я. — Ты как тут оказался?

— При обозе. Писарем при госпитальной части, по вашему же слову устроен. — Он поклонился и тут же, по-писарски, сунулся в свои листы. — Принято в дорогу двести сорок душ. Сдано по пути в городах… — он запнулся, — семьдесят три. Довезено до вас сто шестьдесят семь. Списки все при мне, с именами и полками.

— После, Ефим. Найди меня к вечеру, спискам твоим цены нет. Сам-то цел?

— Цел. — Он поглядел на меня своим прищуром. И тут я заметил, что взгляд его изменился. Полноценно он не воевал, но уже явно много чего навидался. — Я, Михайло Алексеич, всю дорогу воду кипятил, как вы учили. Смеялись надо мной. Кипячёным дразнили… — Он не договорил и опустил глаза в списки. — А которые сырую пили, те, почитай, все нынче вон в тех санях. Либо в тех городах остались.

Наука моя воротилась ко мне и с этой дороги. Только на этот раз она вернулась со счётом потерь.

Теперь я окончательно понял, каких больных привезли ко мне с войны.

Всё сходилось. Полки гвардии ещё только плелись где-то, но Виллие перед своим личным отъездом в столицу приказал очистить арьергарды. Всех, кто свалился с гнилой горячкой по дороге, грузили в попутные сани и гнали на север. А дальше их разделили.