Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 11 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Дальше, — продолжил я. — Пункт третий, платье для служителей пристройки. Тут расход настоящий, тут я вам денег дам от жертвователей, и вы примете их по описи как дар от неизвестного благотворителя. Наша Мариинская заведение чьего ведомства?

— Государыни Марии Фёдоровны, — проговорил смотритель машинально.

— Вот. А в заведении её имени завелась солдатская горячка, привезённая с войны. Как по-вашему, что для вашего начальства страшнее: перерасход на дрова или бумага о том, что в больнице государыни солдаты мрут от заразы, а смотритель экономил на щёлоке?

Он пожевал губами.

— Складно поёте, — сказал он наконец. — Ох складно. Второй раз меня этим берёте.

— Третий будет ещё складнее. Дрова и котёл, Фома Игнатьевич. К полудню.

Торопился я не зря. До нового года оставалось двое суток, и мне хотелось, чтобы около полтора сотен человек встретили его вымытыми, обритыми и в чистом, а не в том, в чём их привезли. Чистая рубаха, поданная как подарок, стоит вдесятеро против той же рубахи, выданной по описи.

Со священником вышло тяжелее.

Отец Афанасий пришёл ко мне сам, к обеду, когда во дворе уже стоял пар от котлов, а Фрол правил бритву. Был он немолод, тучен, дышал коротко, и я привычно отметил про себя, что этому человеку самому бы к лекарю.

— Что это вы затеяли, Михайло Алексеевич? — спросил он с порога. — Бреете православных, как арестантов. Ко мне уж двое приходили жаловаться.

— Затеял я, отец Афанасий, спасать их жизни. В волосах у них живёт вошь, а с нею и горячка.

— Вошь у нищего живёт от бедности, а горячка от Божьего попущения, — спокойно возразил он. — Я, сударь, не первый год при больнице. Видал я горячки и до вашего приезда.

— Видали. И хоронили.

Он поглядел на меня внимательно.

— Хоронил. Много. И знаете, что я вам скажу? Хоронить их мне не привыкать, а вот отпевать без креста я не желаю. Человек, у которого отняли последнее, отдаёт себя легче. Он думает, что его уже похоронили заживо. Солдат, которого обрили и раздели донага при чужих, ложится и помирает вдвое скорее, я это видал.

И тут он меня достал по-настоящему. Потому что был прав, и правота его лежала в той области, о которой в моём веке писали толстые книги и говорили умные слова про волю к жизни.

— Что вы предлагаете, отец Афанасий?

— Я предлагаю не отнимать, а менять. — Он сложил руки на животе. — Стригите, коли надобно, дело ваше лекарское. Только не молчком и не силой. Пусть при том стоит человек, которому они верят. Я встану. Скажу слово, что стрижка эта не в поругание, а во здравие, и что церковь тут не против. И всякому, кого обрили, дайте что-нибудь взамен. Рубаху чистую, чарку чаю с сахаром, что хотите. Чтобы он не отдал последнее, а выменял на лучшее.

Я оглядел этого тучного одышливого старика с невольным уважением. Психологию он знал получше иных моих коллег из двадцать первого века.

— По рукам, — сказал я. — Слово ваше, рубаха моя. И чаю с сахаром для обритых — это я устрою.

К вечеру двор мой представлял зрелище, какого Мариинская не видывала.

У бани стояли котлы, из которых валил пар. Фрол с двумя подручными брил головы, и брил быстро, привычно, приговаривая всякому своё. Отец Афанасий стоял тут же, в шубе поверх рясы, и говорил слово, и слово его работало лучше моих доводов. Бабы таскали бельё вилами, не руками — я за этим следил особо. За баней в снегу стояла очередь мужиков, красных от пара. И мужики эти потом, уже вымытые, обритые, в чистых рубахах, пили горячий чай с сахаром и ругались уже весело.