Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 84 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Барин… — Голос у него ещё дрожал. — А стругать я смогу? Мне кухарка обещалась, что до поварского дела допустит, ежели…

— Сможешь. И стругать, и до поварского дела дорастёшь. — Я затянул повязку. — Только уговор. Мёрзлую рыбу впредь рубишь не спеша и глядя на топор, а не на девок. Понял меня?

Парнишка залился краской так, что бледность его прошла разом, и по кухне, несмотря на весь пережитый ужас, прокатился смешок, к которому я охотно присоединился. Выходит, глядел-таки на девок. Выходит, жить будет.

Кухарок я успокоил и велел рубщикам работать по двое, мёрзлое с плеча не сечь. А после вышел с Плетнёвым в сени, и там, в полутьме, сказал ему то, что решил ещё над раной.

— Родион Трифоныч. Я ставлю при больнице новое отделение. Для привозных раненых, чтобы гниль их не ела. Слыхали, поди?

— Слыхал… — Он опять начал каменеть.

— Мне туда нужны лекари. Свои, кому я верю. — Я взглянул ему в глаза. — Идите ко мне. Ночные дежурства оставлю за вами, коли они вам милы. А листы ваши я поутру перечитал все до одного. Так вот, у нас в отделении все станут писать так, как пишете вы. Это я вам обещаю.

Плетнёв молчал долго. Пятна на его лице у меня на глазах проступили и сошли.

— Господин Салтыков… — выговорил он наконец. — Я ведь знаю, что обо мне говорят. Косноязычный, дескать, с больными говорить не умеет… Всё правда. Не умею. — Он сглотнул. — А вы меня… по листам, стало быть?

— По листам. И по рукам. Я нынче с вами над артерией стоял, Родион Трифоныч, мне довольно.

— Тогда пойду, — сказал он просто. И вдруг поклонился, неловко, по-семинарски, и ушёл в покой быстрым шагом, не оглядываясь.

А я остался в сенях и подумал о том, что утром, каюсь, успел записать его в подозреваемые. Робкий ночной лекарь, пропустивший чужого. Вот тебе и робкий. Человек полгода писал листы, по которым нынче нашёлся след, и человек этот час назад держал мне свет над раной так, как не всякий хирург удержит.

Зря его подозревал. Парень-то хороший.

С Тихоном Ковалёвым я говорил после обеда, в его закутке при списках, вполголоса. Даже после выздоровления дочери он у нас так и остался служить при больнице.

— Помнишь, Тихон, ты говорил, счёты наши подождут до мирного времени?

— Помню, барин. — Он отложил перо и уставился на меня внимательно. — Стало быть, пришло время?

— Пришло, только счёты будут другие. — Я присел рядом. — Мне надобно сыскать в городе человека. Тихо, без полиции, без шума. Человек прячется, имени называть не станет, паспорта при нём нет, денег тоже. Из города ему хода нет, заставы зимой считанные, без бумаги не выпустят. Стало быть, он тут, в Петербурге. Ты долго кормился при чужих письмах. Ты знаешь всех, кто носит, возит, переписывает и молчит. Знаешь углы, где спят без паспорта, и трактиры, где людям не задают лишних вопросов.

— Знаю, — согласился он без всякой гордости. — Как не знать.

— Вот и походи по этим углам. Спрашивать в лоб не смей, только слушай. Человек молодой, стройный, по-русски говорит чисто, но с лёгким пришепётыванием на иностранный французский манер. Может наняться писать или учить. Услышишь про такого, ничего не делай, иди ко мне.

— А ежели про него ещё кто спрашивать станет? — Тихон поглядел на меня из-под бровей, и я лишний раз убедился, что этот тихий человечек понимает много больше, чем говорит.