Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 87 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Робек встал, подошёл к столу и стоял над ним, упершись кулаками в столешницу.

— Фома Игнатьевич за одни дрова нас замучает, — проговорил он.

— Пусть мучает. Всё равно мы выше его, значит и решать нам, — ответил я. — А после он напишет ведомость своей рукой и подпишет своим именем, и в правлении прочтут, что смотритель Мариинской первым в столице отделил оспенного от здоровых. Он это любит.

Главный лекарь издал горлом короткий звук, вроде смешка.

— Топите баньку. Под мою подпись. — Он потёр лицо ладонями. — Что ещё? Вы ведь пришли не за одной банькой, у вас лицо человека, который припас второе.

— Дозвольте прививать.

Вот тут он и повернулся ко мне всем корпусом.

— Кого?

— Служителей, что пойдут к нему. Тех, кто ехал с ним в санях. Ближнюю к сеням палату. Двадцать душ для начала.

— Двадцать. — Робек сел обратно на кровать. — Михайло Алексеевич, вы у кого этому учились?

— У вас.

— У меня. — Он покивал. — Так повторите мне, чему я вас учил в ноябре. Слово в слово, будьте любезны.

Я повторил, и повторил честно, потому что деваться было некуда. Материя берётся с коровьего вымени либо с руки доярки. Прививка держится живой цепью, с плеча на плечо, каждый восьмой день. Оборвалась цепь, и всё дело кончилось. Реестр, кому, когда и с чьего плеча, обязателен. А зимой цепь не удержать, оттого до весны положено учиться и готовить.

— Где ваша цепь? — спросил Робек.

— Оборвалась в декабре.

— Стало быть, реестр у вас есть, ланцет есть, а прививать нечем. — Он развёл руками. — Вы мне предлагаете двадцать душ, и у вас на них ничего нет, ни капли.

— Фрола пошлю на Охту с рассветом. Он в ноябре нашёл нам корову, найдёт и теперь. Ему по коровникам ходить сподручнее, чем мне.

— Пошлите. — Робек оглядел свои ладони, потом сжал их. — А теперь второе, и слушайте, я это говорю один раз. Мне вы про коровью материю не рассказывайте, я ею руки протёр до костей ещё в молодые годы. Только на Камчатке мы ставили другую, человеческую, с оспенного гноя. И от неё мрут. Двое из ста, и бывает, что четверо. Я их хоронил своими руками, и родня стояла рядом и глядела на меня. Вы понимаете, к чему я веду?

— Понимаю. Мужик на улице этих двух прививок не различает.

— Мужик, ха! — хмыкнул Робек. — Да их и правление не различает. Их и половина лекарей столичных не различает, потому что для всех прививка одна, и от неё, всем известно, помирают. Вы поставите коровью двадцати служителям, у них вздуется пузырь и подымется жар на три дня, как ему и положено. А по больнице пойдёт слово, что лекарь Салтыков привил людей заразой, и они слегли. И вот тут вам никакой реестр не поможет.

Он был кругом прав, и это было хуже всего. Одно дело — наш пробный заход осенью. Там мы лишь щупали, как можно прививать людей, и как это воспримут. Всё прошло хорошо, никто не пострадал, но и народу там было не так уж много. Лишь одна улица, грубо говоря.

Тут ситуация иная.

— Есть и третье, — добавил Робек. — У вас в одном дворе станет ходить сыпь оспенная и сыпь прививочная. Через две недели у вас в листах будет каша, и никто, ни вы, ни я, не разберёт, кто от чего слёг. А в правлении спросят с меня, потому что казённых больных без дозволения прививать не велено.

— Оттого прошу пробу, — сказал я. — Не больницу. Двадцать душ, и все они те, кто и без того пойдёт к оспенному. У них выбор нынче простой. Либо пузырь на плече и жар на три дня, либо вот это самое, что сидит у меня на дровнях.