Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 83 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Кричали так, как кричат при настоящей беде, в несколько глоток разом. Никитина я оставил при пациентах, а сам рванул на кухню. Со мной тут же увязался Плетнёв, который почему-то до сих пор ещё не ушёл домой. Задержался, видимо, над своими скорбными листами.

На кухне были пар, запах рыбы и крови. Первый постный день, кухарки с рассвета рубили мороженую рыбу и грибы на полторы сотни ртов, работы было немерено. И поварёнок, парнишка лет пятнадцати, рубил вместе со всеми, покуда топор не соскользнул с мёрзлого судака.

Он сидел на полу у колоды, белый, и держался левой рукой за правое предплечье, а из-под пальцев его толчками, в лад сердцу, выбивало алым. Струя доставала чуть ли не до соседней стены, я это увидел от дверей. Бабы вокруг голосили и совали ему под руку тряпки, одна побежала за паутиной, другая кричала про калёное железо.

Артерия. В моём веке это звалось артериальным кровотечением, и на всё про всё у нас с парнишкой было минут пять.

С таким кровотечением люди долго не живут.

— Тихо! — Кухня замолкла. — Паутину брось!

Паутины ещё только не хватало… Век за веком знахари пихали этот войлок из пыли и сухого паучьего помета во все порезы, свято веря, что она свертывает кровь. На мелкой царапине волокна, может, и зацепят сгусток, но в глубокой ране паутина — это гарантированный столбняк, сепсис и гниение заживо. А против фонтана из пробитой плечевой артерии она и вовсе что соломинка против плотины.

— Дык паутину завсегда кладут, батюшка! — ахнула старшая кухарка, прижимая к груди своё мохнатое сокровище. — От бабки ещё заведено, кровь унимать!

— Вот и снеси её бабке. Вместе с пауком, — я уже опускался на колено. — В рану её — только через мою голову. Железо калёное тоже не трогать. Родион Трифоныч, за мной, светите!

Я упал на колено, отвёл его руку и прижал большим пальцем выше раны, там, где артерия идёт по кости. Струя осела и успокоилась. Парнишка глядел на меня огромными глазами и мелко трясся.

— Жить будешь, — сказал я ему. — Рука при тебе останется. А пока терпи.

Дальше мы работали вдвоём и работали, к моему удивлению, слаженно, как работают люди, делавшие это вместе сотню раз. Плетнёв, ни слова не спрашивая, уже резал рукав, уже подставлял лохань, уже держал свечу так, как надобно держать, сбоку и не в глаза. Руки его, те самые отдельные от смущения руки, знали дело сами.

В ране, в глубине, виднелся пересечённый сосуд, и края его при каждом ударе сердца вздрагивали. Здешний век предложил бы жгут до синевы, а после калёное железо или крючок с ниткой в четыре чужие руки. У меня было лучше.

Я достал из футляра шамшевские щипцы.

— Свет ближе. Палец сейчас отпущу, крови будет на два счёта. Раз… два!

Я отпустил, поймал губками вздрогнувший сосуд и сжал. Защёлка щёлкнула сухо, зуб вошёл в зуб.

И всё. Щипцы повисли в ране, держа артерию за меня, и обе руки мои были свободны. Кровь встала. Я перевёл дух и услышал, как за спиной охнула кухарка.

— Держит сама… — прошептал Плетнёв, глядя на висящий инструмент. — Господи. Держит же сама!

— Держит, — согласился я. — На то и придумана. Нитку.

Перевязать пересечённый сосуд при наложенном зажиме было уже делом техники, спокойным и почти домашним. Я вязал, Плетнёв подавал и промокал, парнишка сопел и терпел, и через четверть часа рука его лежала в повязке, а сам он пил воду с мёдом и бледнел. Но выглядел уже здоровее, чем раньше.