Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 101 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Спорить над больным Робек не стал, и за это я был ему благодарен отдельно. Дальше мы работали вчетвером. Лемке, укутанного одеялами по грудь, держали полусидя тут же, в тепле сеней, ноги его по колено ушли в лохань с горячей горчичной водой, и я велел подливать кипятку, как станет стынуть. Кровь оттянулась вниз, к распаренным ногам, и сердцу стало легче работать.

— Теперь спирт ему нужен, как бы странно это ни звучало, — сказал я Никитину. — Хлебного вина, самого крепкого, что найдётся. Две ложки, не более.

— Вина? — Никитин заморгал. — Сердечному?

— Ему. Две ложки.

Крепкий спирт малой мерой распускает жилы. В моём веке под язык такому больному положили бы совсем другое средство, и оно снимало бы спазм за минуту. Того лекарства здесь не будет ещё сто лет. А спирт есть. Скверная замена, грубая, но жилы она ослабит, и другой у меня нет.

Лемке выпил, закашлялся, и я следом дал ему опийных капель, тоже малой мерой, на сахаре.

— Это от боли, Адам Васильевич. Боль сама по себе гонит сердце, а сердцу вашему сейчас надобен покой.

Он глотал, дрожал и глядел на меня неотрывно, как глядят дети и очень испуганные взрослые.

Действовал я чётко. Был уверен в своих силах. Но всё же очень боялся его потерять. Признаться себе в этом мне стыдно не было. Лемке стал не только моим деловым партнёром, но и добрым другом. А сейчас судьба его зависит не только от моих действий, но ещё и от удачи.

Часто здоровье пациента решает случай.

Я сел рядом, взял его запястье и стал вслух, спокойно, считать пульс, самым скучным голосом, каким умел. Это тоже лечение, и в моём веке оно называлось бы словом, которого тут нет. Нельзя его пугать. Страх сжимает жилы не хуже мороза.

Служители топтались поодаль от нас. Робек стоял рядом со мной, глядел на лохань, на одеяла, на водку и молчал.

Отпускало Лемке долго, три четверти часа по моим часам. Потом он вдруг обмяк, задышал глубже, и серое стало сходить с его лица.

— Отпустило… — прошептал он изумлённо. — Герр Салтыков, отпустило. Совсем.

— Вот и славно. Сидите смирно.

Пульс под моими пальцами шёл ровно, наполнение доброе, и я наконец разрешил себе выдохнуть. Прошло. На этот раз прошло чисто. После такого приступа его сердце осталось почти целым, и в этом вся разница с бароновой жабой, которая всякий раз отгрызает от сердца по куску.

Только вот повториться это может в любой день. И следующая судорога, если сожмёт сильнее и дольше, задушит сердце насмерть. Этого я ему не сказал. Это я сказал Робеку, отойдя к дверям.

— Две недели у нас, под моим глазом, — закончил я. — Покой, тепло, никакого мороза и никаких волнений. Ни в какую аптеку я его не пущу.

— Кладите. — Робек покосился на лохань. — А горчица-то ваша откуда взялась? Отродясь я сердечных горчицей не лечивал.

— От бабок, Михаил Михайлович. Ноги парить всякая бабка умеет. Я только знаю, зачем это работает.

Лемке между тем ожил настолько, что начал сокрушаться про брошенную на мальчишек аптеку, и по одному этому я понял, что жить он будет.

К слову сказать, сам я при больнице теперь не только служил, но и жил. С той самой ночи, как привезли оспенного, я перебрался в каморку при лекарской, ел что придётся и к Бутурлиным не ездил вовсе, чтобы не таскать заразу в дом, где дети. Так что больной Лемке поселился, можно сказать, у меня дома.