Онлайн книга «Второй шанс для Лекаря. Том 4»
|
Глава 16 Лемке обвис у меня на руках, и первое, что я сделал, — заорал через двор. — Никитин! Служителей сюда! Кресло из приёмной, живо! Голова моя тем временем работала сама, холодно и быстро, как работала когда-то в приёмном покое другой жизни. Мужчина за шестьдесят. Давящая боль за грудиной, испарина, страх на лице. Приступ на морозе, после потрясения. Сердце. И тут же, следом, первое правило, которое я вбивал когда-то своим ординаторам. Такого больного нельзя ни нести стоймя, ни вести под руки, ни сажать в сани и куда-то везти. Всякий лишний шаг, всякое усилие стоит сердцу работы, а работы оно сейчас не тянет. — Не поднимать! — рявкнул я на подбежавших служителей, которые уже подхватывали аптекаря под мышки. — Кресло сюда, к воротам! Сажаем. Полусидя. Вот так. Лемке усадили в кресло тут же, у ворот, я распахнул на нём шубу шире, разодрал ворот рубахи до конца и велел нести одеяла. Он был в сознании. Глаза его, круглые от боли и ужаса, ходили за мной. — Герр Салтыков… грудь… каменем… — Молчите. Дышите. Ртом, медленно. Я тут, и я вас никуда не отпущу. Пальцы мои легли ему на запястье, и вот тут я споткнулся. Пульс был ровный. Полный, чуть частый и притом ровный, как часы. Я не поверил себе и стал считать заново, глядя на его серое лицо. У Бутурлина в приступе пульс путается, скачет, проваливается, сердце его бьётся вразброд, как пьяный барабанщик. Тут барабанщик был трезв. Сердце Лемке работало ровно, и при этом человек сидел серый, в поту, с каменной болью за грудиной. Не сходится. По всему, что я знаю про изношенные сердца, не сходится. А потом сошлось, и я едва не выругался вслух от того, как просто это было. Сердце у него не изношено. Лемке не Бутурлин. Сухой, умеренный старик, каши да чай, вина в рот не берёт, на грудь не жаловался ни разу за все месяцы нашего знакомства. Жилы у него чистые. Только жила ведь не труба железная, она живая, и она умеет то же, что умеет всякая живая мышца. Сжиматься. Ярость, потрясение, мороз. Судорога свела ему сердечные жилы, как сводит икру на холодной воде. В моём веке этому виду грудной боли дали отдельное имя и лечили его особо. Здесь же его никто не отличит от обычной грудной жабы. А отличать надо, потому что лечение тут другое, и половина обычного лечения его убьёт. Из дверей к нам уже спешил Робек, поднятый с места криком Никитина, и на ходу отдавал свои распоряжения. — В приёмную его, и таз готовьте! Кровь бросим… Опять кровь. Сейчас сам слягу с грудной жабой! Ох, как же трудно бороться с этой дурной привычкой… — Никакой крови! — Я выпрямился над креслом. Робек встал. — Салтыков, вы что? Полнокровный приступ, лицо серое, грудь давит. Тут всякий лекарь… — Всякий, только не я, и не ему. — Я говорил тихо и быстро, чтобы слышал он один. — Михаил Михайлович, гляньте сами. Пульс ровный и полный, перебоев нет. Сердце у него здоровое и работает. Его свело судорогой, жилы сжало, как кулак. Пустим кровь, уроним силы, и кулак этот сожмётся намертво. Мне сейчас надобно жилы распустить, а не тело обескровить. — Распустить. — Робек глядел на меня секунду. — Чем? Наперстянкой вашей? — Боже упаси. — Меня самого передёрнуло. — Наперстянка для сердца, что устало и бьётся вразброд, она его понукает и ровняет. А это сердце не устало, оно здоровое и зажатое. Если его понукать, оно порвётся, как конь под шпорой в узком стойле. Никакой наперстянки, Михаил Михайлович, запомните это на случай, ежели меня рядом не будет. Ему теплом и спиртом надобно. Таз давайте, только с горячей водой. И горчицы туда. |