Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 104 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

* * *

Неделя после этого прошла у меня в трудах, зато спокойно, если не считать того, что жил я теперь на три конца разом, между банькой, аптекой и больницей. Лемке лежал, скучал и писал мне записки. Куб варил малыми закладками, и первая соль уже сохла на листах.

Гущин в баньке пошёл на поправку, корки его отпадали, и я велел жечь всё, на чём он лежал, не жалея. Карантинные дворы держались, Петька дрова колол исправно. Про Готье вестей не было, и записки от барона делались день ото дня короче и сердитее.

А в четверг утром прибежал Фрол, и по лицу его я всё понял раньше слов.

— Взошло, барин! — выдохнул он с порога. — На вымени взошло! Сам гляди, поехали!

На Охте, в тёплом полутёмном хлеву, я долго глядел на вымя пеструхи. Вокруг моих насечек, день в день, на седьмые сутки, поднялись пузырьки. Правильные, тугие, с серебристой водицей, с червонным ободком. Точь-в-точь такие я видел в ноябре на руках охтинской доярки. Корова стояла смирно, жевала и на всю мировую медицину ей было наплевать.

— Умница, — сказал я ей от души. — Ты у меня теперь самая учёная корова в Европе.

— Учёная. — Фрол стоял рядом и глядел на вымя с недоверием. — Барин, а с этих пузырей что ж, людей прививать станешь?

— Стану, Фрол. Только сперва себя.

— Себя⁈ — Он аж отступил. — Да как же… А ежели худо пойдёт?

— А ежели худо, ты про то первый узнаешь. — Я обмывал руки уксусом и старался, чтобы голос шёл ровно. — Селивану скажи корову беречь пуще прежнего. Дня через два сниму с неё первую материю.

Зараза прошла через коровье тело. Какой она вышла с той стороны, смирной или прежней, знать пока не мог никто. Это предстояло узнать мне, на собственном плече, и день этот был теперь не за горами.

А у больницы меня ждали. У крыльца стояли казённые сани, и в лекарской сидел чиновник, немолодой, аккуратный, с папкой. Он поднялся мне навстречу и назвался письмоводителем из ведомства призрения.

— Господин Салтыков. Мне велено получить от вас объяснение. — Он раскрыл папку и вынул лист, пожелтевший по сгибам. — Вот по этой бумаге.

Лист этот я узнал раньше, чем прочёл. Осенний донос. Тот самый, про лекаря, что прививает дворовым детям скотскую болезнь. Полгода он пролежал в ящике, и вот его вынули. Аккурат теперь.

— Извольте, — сказал я. — Спрашивайте.

— Правда ли, что вы прививали людям материю, взятую от скотины?

— Правда. В ноябре, шестерым дворовым детям, с согласия их господ. Все шестеро здоровы по сей день, о чём есть запись.

— И вы говорите об этом вот так… прямо?

— А как мне об этом говорить, сударь? Шёпотом? — Я развёл руками. — Этой прививке восемь лет, ею привит английский флот, про неё писано в учёных ведомостях. Стыдиться тут нечего, хвалиться покуда рано.

Чиновник, ждавший, надо думать, запирательства, поднял бровь.

— Стало быть, признаёте…

— Стало быть, подтверждаю, — поправил я. — Признают вину. А я подтверждаю дело, которым горжусь. Разница, сударь мой, изрядная.

И дальше мы с ним спорили с полчаса, и спор этот я вёл больше бумагами, чем словами. На «самовольство» я положил порядок по оспенной части за подписью главного лекаря. На «тайные опыты» реестр, где всякая прививка стояла с числом, именем и исходом. На «корысть» тетрадь Штосса в четыре столбца, где всякий рубль попечительских денег был вписан и посчитан. На «завоз заразы» карантинный лист с одиннадцатью дворами и подписной лист попечительства, где стояли имена, при виде которых письмоводитель сделался заметно вежливее.