Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 56 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Перфекционист.

— Хорошо тут у них, — сказал Андрей. — Тепло. Дом живой.

— Живой.

— Ты сколько уж у Бутурлиных?

— С начала лета.

— Долго. — Он поглядел на меня. — Ты нигде дольше трёх месяцев не жил, Михайло. Тебя отовсюду выносило.

Первый пробный камень. Я его принял и не поморщился.

— Выносило. А тут прижился.

— Вижу. — Андрей помолчал. — Батюшка мне писал про тебя дважды. В первом письме коротко, что ты в лекарях и что это, по его мнению, дурь. Во втором подлиннее. Он там пишет, что был у некоего Сабурова и слышал о тебе отзыв.

— Какой?

— «Дельный лекарь, да покою от него никакого». — Андрей чуть двинул подсвечник обратно. — Батюшка приписал внизу, что хвалы в этих словах не расслышал. Но и худого не расслышал тоже. И что за тобою такого прежде не водилось.

Он произнёс это ровно, как читают справку.

— Я, признаться, дважды перечёл, — прибавил он. — Не поверил.

— А нынче?

— А нынче сам гляжу на тебя.

Он и правда глядел. Внимательно, спокойно, и злости в этом взгляде я не находил вовсе. Читать этого человека было трудно.

— Ты в штате?

— В штате. Мариинская, на Литейной. Триста рублей в год.

Он сосчитал прежде, чем я договорил. У человека, который весь век просидел над ведомостями, это выходит само собой.

— У меня письмоводитель получает лишь чуть меньше тебя, — сказал Андрей.

— Знаю. Но есть ещё приработок. Частная практика, да ещё дело с аптекарем на паях.

— На паях. — Андрей поднял бровь. — Ты и слово-то это прежде не выговаривал.

Он потёр глаза ладонью, устало.

— Погоди. Я не за тем приехал, чтобы тебя экзаменовать. Хотя, признаюсь, собирался.

— Так о чём же хотел поговорить?

— Хвощинский помер, — сказал он.

Имя это мне не говорило ровным счётом ничего. Память предшественника на нём даже не шевельнулась. Зато рука Андрея на футляре замерла и больше не двинулась.

Спросить «кто это?» я не мог. Такой вопрос выдал бы меня с головой.

Я взял бокал и сделал глоток. Выигрывал время.

— Когда? — спросил я как можно суше.

— В августе, в Москве. — Андрей глядел на свои выровненные предметы. — Хоронили пышно, весь город съехался. Ты, я думаю, и не слыхал.

— Не слыхал.

— Ну да. Тебе-то что.

Он сказал это ровно, без нажима, и оттого получилось хуже всякого упрёка.

Я молчал и ждал. В моей прошлой жизни я перевидал довольно больных, которые приходят с одним, а говорить хотят про другое. Тут лучше не задавать лишних вопросов. Подождать, и человек такой сам заговорит.

И Андрей заговорил.

— Ты хоть помнишь, где мы с тобой сидели в тот вечер? — спросил он вдруг. — В какой комнате.

Вот тут я понял, что вляпался.

Он не рассказывал мне историю. Он её проверял. И проверял ровно тем способом, каким проверяют человека, притворяющегося, будто забыл.

— Помню плохо, — сказал я. — Я тогда много чего помнил плохо.

Ответ вышел удачный. Он был правдой в моём положении и враньём в положении Михайлы, и различить это со стороны не мог никто.

Андрей усмехнулся углом рта.

— Да уж. Учитывая, какой ты образ жизни вёл… Не удивлён, что не помнишь. Ну хоть ответил честно.

Он выдержал паузу, а затем заговорил, глядя не на меня, а в тёмный угол за моим плечом, и говорил он так, будто эту речь заготовил заранее.

— В зелёной гостиной мы сидели. За большим столом. Народу было душ двадцать, и все не последние в Москве. Батюшка сидел напротив и молчал, потому что уже сказал тебе «нет» и повторять при чужих не желал. А ты, братец, глядел на меня. Через весь стол глядел. Единственный раз в жизни ты на меня так смотрел. Будто молил о помощи.