Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 54 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Мсье, это же… — удивился я.

— Это та книга, которой вы всё не даёте имени, — сказал Готье. — Переплётчик оставил корешок пустым. Впишете, когда придумаете.

Я молчал, потому что говорить было нечем.

— У вас нынче есть и печатня, и деньги, и покровители, — прибавил он суше обыкновенного. — Переплёта у вас не было. Извольте!

И, помолчав, договорил уже тише.

— Отец мой держал в кабинете двести томов. Всё пожгли. С тех пор я пустых полок не выношу.

Каково же было моё удивление, когда выяснилось, что забыл об этом празднике лишь я один. Другие мои знакомые точно знали про этот день, и вспомнили меня.

Более того, Бутурлины через Гришку прознали, с кем я вожу дружбу и позвали этих людей. Получается, это был первый случай, когда Гришка сдал меня своим же хозяевам.

Но причина на то у него была добрая.

Никитин принёс книгу, немецкий лечебник в кожаном переплёте, на который, я знал, ушло его полуторамесячное жалованье. Всучил, покраснел и весь обед просидел на краешке стула, покуда барон силком не влил в него третью рюмку, после чего Алексей Степаныч осмелел и рассказал столу про Карпа Силыча и пиявки, чем сорвал такой хохот, что Николенька подавился киселём.

От Лемке доставили ящик. В ящике, переложенные стружкой, стояли двенадцать склянок тёмного стекла с новыми клеймами, а при них записка в одну строку.

«Первая варка по-зимнему. Ваша доля, компаньон».

Штосс не пришёл, чем никого не удивил, но прислал с посыльным пакет. В пакете лежала ведомость. Особая, сводная, писанная его собственной рукой, с колонками и итогом. Число больных, принятых Мариинской с открытия. Число выписанных здоровыми.

И приписка внизу.

«Смертность против прошлого года на треть ниже. Полагаю, сей итог заменит поздравление. Штосс».

Вот этим он меня и достал. Крендель, ланцет и лечебник я принял с радостью, а над казённой ведомостью я испытал особую радость.

Значит, работают мои методики!

Настя подошла с поздравлением последней и подала мне тетрадь, прошитую суровой ниткой.

— Это не подарок, — предупредила она, вздёрнув подбородок. — Это работа. Я нарисовала все ваши памятки. Вьюшку, и как жгут вязать, и как дитя держать, когда подавилось. Двенадцать листов. Ежели что не так, скажите, я перерисую.

Я перелистал тетрадь и не сразу нашёлся, что ответить. Рисунки были ясные, крупные, безо всякой красивости, ровно такие, какие нужны человеку, не знающему грамоты.

— Анастасия Петровна, — сказал я. — Это лучшее, что мне нынче подарили. И я, с вашего дозволения, отнесу это в печатню на той же неделе.

Щёки у неё вспыхнули, и она немедленно занялась разливанием чаю, чтобы не глядеть на меня.

А в разгар обеда, между жарким и пирогом, к нам заглянул сам Балуев.

Явился он с бутылью настойки, с извинениями за незваность и с таким шумом, что Туман забился под буфет. Барон немедленно налил ему, и через четверть часа Степан Ильич был уже своим за этим столом, гремел на всю залу и рассказывал про дочку Дуняшу, которая нынче здорова, и корочек своих на лице не оставила ни следа.

— А я к вам, господин Салтыков, ещё и с новостью! — объявил он, отсмеявшись. — Сосед у меня новый на Сергиевской, дом через два от моего. Въезжают нынче, обоз ещё в дороге, а хозяин уже прибыл, я его вчера у ворот видал. Из Москвы, по юстицкой части, из Канцелярии. И фамилия его, вообразите, ваша. Салтыков. Не родня ли вам?