Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 112 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Просьба у меня одна. Письмо это я нарочно надписал вам, а не батюшке. Вы лекарь, вы знаете, как сказать моим старикам, чтобы радость их не убила. Матушке скажите первой или отцу, вам виднее, только будьте при этом сами. Батюшка у меня крепче железа, да только устал он. Понимаю, как тяжело ему сейчас приходится.

Пишите мне, как станет ясно куда. Кланяйтесь Насте, братьям, Луке Осиповичу.

Ваш душою Сергей Бутурлин'.

Я дочитал и долго сидел, глядя на свечу.

Вот, значит, как оно сошлось… Я даже усмехнулся в тишине, потому что ни один сочинитель такого выдумать бы не посмел.

А жизнь выдумала!

* * *

Наутро я сделал всё так, как просил Сергей, и так, как сделал бы врач.

Сергей писал «матушке первой или отцу, вам виднее». Мне было виднее. Дарья Гавриловна от радости поплачет и сядет молиться. А у отца в груди мерцает предсердие, и радость ударит его первым, потому первым я и шёл к нему, с лекарством в кармане.

Барон сидел в кабинете над бумагами. Я вошёл с письмом в руке, и он всё понял по моему лицу раньше слов, встал из кресла и ухватился за стол. Пальцы мои уже лежали у него на запястье.

— Говори, — велел он шёпотом.

— Сядьте сперва.

— Говори, не томи!

— Жив. Жив, почти здоров, ранен легко. Всё пройдёт, он ран своих позже даже не заметит. Лежит в тыловом госпитале, письмо у меня. И дышите, Пётр Кузьмич, дышите. Радость сердце бьёт не хуже горя.

Он сел. Пульс под моими пальцами частил, спотыкался, но держал строй. Барон закрыл глаза, губы его шевельнулись, и я отвернулся к окну, чтобы не мешать человеку молиться.

Потом вести узнали все остальные.

Дарья Гавриловна, услыхав, села там, где стояла, на сундук в передней, и заплакала сразу, в голос, и никто её за это не осудил. Настя читала письмо вслух всему дому, и голос у неё дрогнул только один раз, на словах про чистую тряпицу. Николенька слушал, открыв рот, а после сорвался и убежал к себе, и воротился со своим письмом, растрёпанной пачкой листков с кляксами.

— Михайло Алексеич! А теперь-то… теперь его можно послать?

— Теперь можно. — Я взял у него пачку. — Нужно только разобраться, куда.

Митя приволок свою газетную карту и требовал показать венгерское местечко, имени которого никто не знал, и Готье искал его вместе с ним, водя пальцем по чужим границам.

— Кланяется вам, Лука Осипович, — сказал я. — Отдельной строкой.

— Слыхал. — Готье не поднял головы от карты, только палец его на секунду остановился. — Передайте при случае, что кланяться учителю за то, что выжил, не заведено. За это кланяются тому, кто выучил выживать. — Он поглядел на меня поверх Митиной головы. — Впрочем, ему я это скажу сам. Партию в шахматы я ему с осени должен.

Настя, дочитав письмо второй раз, сложила его бережно, по старым сгибам, и подошла ко мне.

— Про тряпицу из вашей сумки… — Она поглядела мне в лицо очень серьёзно. — Это ведь вы ему ту сумку собирали. Я помню точно. Я ещё смеялась, как тщательно и странно вы его снаряжаете.

— Смеялись, было дело.

— Больше не стану. — Она прижала письмо к груди. — Никогда ни над одной вашей странностью смеяться не стану. Они у вас все… — она поискала слово, — все ваши советы правильные оказываются.

А потом сделалось тихо, потому что заговорил барон.

Он стоял посреди гостиной с письмом в руке и глядел на меня. И я вспомнил, как этой осенью он выговаривал мне, темнея лицом, что я поднимаю с одра человека, который порезал его сына. Дарья Гавриловна тогда тоже высказалась против моего решения.