Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 110 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Вашими молитвами, Николай Андреевич, — с сарказмом ответил я.

— Моими навряд ли-с. — Он усмехнулся тонко, одними губами. — Я, к слову, чтоб вы из третьих рук не узнали. С Аристархом Модестовичем мы более не сотрудничаем. Разошлись-с. Совершенно-с.

И пошёл себе дальше.

Вот так новости. Опять что ли врать принялся? Нет, непохоже.

Бежать от Красовского он при мне уже пробовал, осенью, в кофейне, и тогда это была разведка под личиной перебежки, я ему ни на грош не поверил. Нынче выходило иначе.

Нынче он меня просто решил известить. Зачем они с Красовским вообще были вместе, я теперь понимал уже ясно. Красовский терял из-за меня деньги. Пациентов из богатых домов, опекунские подписи, всю свою тихую торговлю свидетельствами. И ему нужны были глаза и перо внутри Мариинской, при мне, при моих бумагах и письмах. Званцев состоял на жалованье и отрабатывал его доносами и чужими конвертами.

А после моих побед подпись Красовского теперь всеми перепроверяется, платить Званцему ему стало нечем, и крыса сошла с корабля первой, да ещё и известила меня об этом лично.

Только легче мне от этого расставания не будет. Красовский переживёт это и вернётся. Он воюет за деньги, а деньги я у него отнимаю всякий месяц. А Званцев останется здесь. В этих самых коридорах, при этих самых бумагах. И гадить теперь станет уже не за жалованье. От чистой души, даром.

У самых дверей Званцев обернулся.

— Да, господин Салтыков. Ведомости эти ваши новые, со столбиками-с. Я бы на вашем месте не торопился-с. Не всякому в больнице нравится, когда его меряют. — Он поправил стопку бумаг. — Это я вам от чистой души… по-соседски-с.

— Обойдусь без ваших советов, — закрыл разговор я.

Хоть эти гады и разошлись, но чувствую, воевать с ними мне ещё придётся.

* * *

Ещё четыре дня я ходил и лично интересовался судьбой Сергея.

А на пятый день письмо пришло само.

Я только воротился из больницы и стоял в передней, когда Гришка впустил с мороза посыльного с почтамта.

— Салтыкову Михайле Алексеичу, в собственные руки. Тут такие проживают?

— Тут. Я Салтыков.

Письмо было толстое, тяжёлое, листов на шесть, в дороге его мяли и мочили, углы обтрепались о чужие сумки, и штемпелей на нём стояло три, один поверх другого. Долго шло. Через пол-Европы шло. А надписано оно знакомой рукой. Твёрдая рука, косой гвардейский росчерк.

Сергей.

Я рванул сургуч тут же, в передней, у свечи, которую держал оторопевший Гришка.

«Жив я, Михайло Алексеич».

Первые три слова, и всё.

Я с облегчением выдохнул. Гришка сунулся ко мне со свечой, но я велел ему не читать.

Раз письмо прислал мне, а не семье, значит, хочет, чтобы читал его именно я.

Через минуту я перешёл на второй лист, пробежался глазами и…

Споткнулся.

Потому что-то, что Сергей Петрович писал дальше, поразило меня до самого нутра. Я перечёл эти страницы раз, потом другой, потом третий.

И всё одно не верил своим глазам.

Жив. Но то, что с ним приключилось… Такого я себе и представить не мог.

Ртищев.

Вот слово, на котором я споткнулся и с которого перечитывал страницу трижды. В письме была упомянута фамилия поручика, с которым когда-то Сергей участвовал в дуэли из-за моего предшественника.

И которого я вылечил.

Я унёс письмо к себе, затворил дверь, зажёг вторую свечу и стал читать сначала. Сергей писал по-солдатски, коротко, слов на жалобы не тратя. И обращался ко мне официально, хоть мы уже давно перешли на «ты». Вероятно, так требовали правила приличия.