Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 97 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Тут лучше собой не рисковать.

Про эти пушки я знал ещё из прошлой жизни. Много лет я прожил в этом городе и читал о нём всё, что попадалось между дежурствами. Историю Санкт-Петербурга я знал, но прожить её мне доводится только сейчас.

После страшного потопа семьдесят седьмого года государыня Екатерина завела на такой случай строгую инструкцию. Едва вода выходит из берегов, крепость начинает палить, и по числу выстрелов да по промежуткам между ними обыватель судит, насколько худо дело. Днём в упреждение вывешивают красные флаги на фонарях, а ночью жгут огни на соборах.

Я оглянулся на ходу. Высоко над чёрными крышами, там, где угадывалась колокольня, в самом деле теплились огни. В моём веке о большой воде упреждали бы сирены да рассылка на всякий телефон в городе. Здесь управлялись пушкой и фонарём. И управлялись, судя по не спящим улицам, толково. По дворам, мимо которых я шёл, народ уже таскал добро наверх.

В моём веке каждый школьник знал, что весенние паводки Петербургу не страшны — Ладожское озеро надёжно регулирует сток Невы. Истинным проклятием этого города всегда была осень. Именно в октябре и ноябре балтийские штормы гнали с запада мощную нагонную волну, которая запирала устье реки, как гигантская пробка. Неве просто некуда было деваться, море поворачивало её вспять, и бурая вода за считанные часы затапливала городские низины.

Дом Бутурлиных стоял высоко, на сухом месте, и большой воде до него было не дотянуться.

Моя интуиция и память подсказывали, что Литейная часть — один из самых высоких районов Питера, метра четыре с лишним над уровнем моря. Наводнение тысяча восемьсот пятого года хоть и считалось сильным, до этих высот добраться физически не могло. Вода сейчас заливала Васильевский, Коломну и Гавань, а здесь, на Литейном проспекте, мы оставались на безопасном сухом острове.

Но спать в ту ночь всё равно не лёг никто. Окна в доме дрожали от ураганного ветра так, что казалось, рябиновые гроздья меж рам вот-вот прижмёт выбитыми стеклами, со двора доносился испуганный шепот слуг, а барон с баронессой, уверен, теперь будут полночи на ногах ждать новостей о том, выдержали ли удар городские мосты и каретные сараи.

Перед этим я застал дом на ногах и при свечах. Дарья Гавриловна в накинутой шали обходила образа и теплила перед ними лампадки, одну за другой, творя молитву тихо и без слов. Настя сидела у тёмного окна, поджав ноги, и глядела, как по улице плыли фонари.

Барон в халате расхаживал по гостиной, заложив руки за спину, и казался тревожным. Но на деле же я знал, что он просто оживлён. Есть такие люди, которым всякие невзгоды нравятся, и события эти украшают им вечера. Вот примерно таким и был Пётр Бутурлин.

— А! Вот и наш лекарь явился. Ну что, Михаил? — он остановился. — Что там вода?

— Поднялась выше урочного. Пушки, думаю, вы слышали. Но, сдаётся мне, к рассвету вода встанет и пойдёт назад. Ветер уже не давит так, как с вечера.

— Твоими бы устами, — барон снова зашагал. — Я эту петербургскую воду знаю. Она коварна. В девяносто первом году, помню, вот так же с вечера пушки били, все спать легли, а к утру Галерная в лодках плавала. Я тогда молод был, при полку, нас подняли людей из воды тягать, — он усмехнулся каким-то своим воспоминаниям. — Насмотрелся. Как купчиха на крыше собственного дома сидит и перину к груди жмёт, будто перина эта ей теперь дороже жизни.