Книга Золотое время, страница 25 – Ирина Богатырева

— Да в чем же тут позор? – фыркнула Камса как ни в чем не бывало. – Ошибся малый, на быка залез вместо важенки. С кем не бывает.

Вокруг потешались.

— Докажи! – верещала мать жениха. – Не верю!

— Глупая ты баба: сама не видишь? Это кам. Кам двуликий. Сегодня заберу я его из этого дома. Слышите, люди: вот ваш будущий кам! – Голос Камсы зазвенел, как на праздник. Меня как будто ударило: я уже все понимала, но не ждала, что она так скажет. Что она всем скажет. И сразу. – Как меня не станет, вот вам…

— Не верю! Все ты врешь! Докажи! – продолжала верещать мать жениха.

— Ну иди проверь, – усмехнулась Камса. – Ты женщина, тебе можно. Войди в дом. Ты и мать Пырра.

— А я? – крикнул жених.

— А ты уже свое нащупал, – бросила ему Камса, и вокруг захлебнулись смехом.

— Входи, Волла, – услышала я голос Камсы рядом. – Входи и готовься. Мы следом.

Я снова стала дрожать. Тело мое обмерло, я не понимала, что мне делать, что задумала Камса. Я-то знала, что я девица. Во мне не было ничего мужского. Может, Камса ошиблась? И Великая Матерь ошиблась? Не могу я быть камом, это камы оборачиваются то мужчиной, то женщиной, как хотят, а я-то так не умею! И пусть в доме темно, пусть там только свет от щепы, как сможет Камса обмануть мать Тойгонов, ведь та-то не слепая!

Но Камса подтолкнула меня в спину, и я пошла. Чуть не споткнулась о порог, наклонилась – и в дом вошла, в глубокую темноту нырнула.

Тут же чьи-то руки схватили меня, я ахнула, но обрадовалась – эти руки я всегда узнаю.

— Варна!

— Ш-ш-ш! – он зажал мне рот ладонью. – Сюда, сюда.

Приговаривая, он быстро стянул с меня шубу, сдернул с головы шапку. Потом что-то щелкнуло, скрипнуло рядом.

— Ложись! – Варна помог мне залезть в большой сундук, что у Пырра в женской части стоял. – Тихо сиди, тебя позже откроют.

Крышка захлопнулась. Я лежала согнувшись, ноги подтянув к подбородку, как в могильном коробе, но мне не страшно было, я хихикала про себя: я все поняла.

Прошло немного времени. Вошли женщины. Недолго пробыли в доме. Я не слышала их голоса, ни слова не проронили они. Только шуршало что-то, только двигался и дышал кто-то.

А потом мать Тойгонов выскочила наружу как ошпаренная. Она кричала, размахивая перед лицом сына красными лентами из моего схрана:

— Щупал, говоришь? Хороша, крепка, говоришь? Кого обмануть пытался? Мать?! Ах ты кобель драный! Лось похотливый! Вот я тебя!

— Да за что? За что, мама?!

Она метелила его и бранила, а мой незадачливый жених только и мог, что прикрываться и выть. Или это волк Тойгонов выл, прыгая на скале, щелкал зубами? Я слышала, как кто-то отвязал оленей, повел их в закут – калым не калым, а плата за позор уже были эти олени. Жених мой, увернувшись от матери, с руганью попытался отнять хотя бы одного, но тот начал реветь и рваться к своему брату – неразлучные оказались эти олени, как небесные Та́гу и Ба́гу. Люди набежали, быстро отбили оленя, закидали жениха землей и навозом, смехом и руганью проводили их от порога. Кто-то поднял из грязи ленты и отдал их Пырра-матери. Та тоже вышла из дома, села у порога – и залилась слезами.

Тогда и я решилась вылезти из сундука. В доме темно совсем было, только белел впереди просвет – это дверь открыта была, в проходе Камса стояла, набивая свою трубку, смеялась, глядя вслед Тойгонам.