Книга Золотое время, страница 23 – Ирина Богатырева

— В глаза! Пусть смотрит в глаза! – завизжала за моей спиной старуха Тойгонов.

— Скажи, дочка. – Пырра пыталась держаться, но голос ее дрожал.

Мне стало ее жалко. Она ни в чем не была виновата. Она любила меня, как умела, все эти годы с тех пор, как Камса всучила меня ей. Как умела, так и любила. Она не виновата была, что я ее так обманула, хорошей дочкой не стала. Непонятно кем стала.

— Я не знаю, – выдавила наконец еле слышно. Это была правда: я не знала, где были ленты теперь.

Вокруг зашуршали злее. Пырра крикнула:

— Тише! Не слышу ничего. Повтори, дочка. Повтори, но подумай сначала. Где ленты?

— Я не знаю. Я не знаю, где ленты. Я их в дупле всегда оставляла. Но вчера иду – нет. Украл кто-то, значит.

Вокруг зашуршали, захихикали.

— Врет! Слышите, люди? А ты говоришь, она достойна лучшего! – заголосила за моей спиной старуха. – Да это вы, Пырра, должны нам дать двух оленей, чтобы мой сын согласился такую потаскуху в дом принять. Вот они, вот твои ленты!

Меня дернули, развернули, толкнули. Две красные ядовитые змеи вспыхнули перед глазами – и пропали.

— Сама она их сняла! Сама дала сыну, когда с ним ложилась! Не так, скажешь, все было? Не так?

Я молчала. Я дрожала и от дрожи не могла слова сказать. Тени вокруг кричали. Кто-то возмущался. Кто-то зло хохотал. Кто-то молча, надменно рядом стоял и чувствовал, что побеждает. Я подняла голову. Нет, не жених – он с тенями сам тенью был, но рядом стоял большой белый волк, ухмылялся по-человечьи сквозь зубы. Огромный волк, Тойгонов защитник.

И мне почему-то стало спокойно, как увидела его. Это он хотел меня. Не пакостник этот, Тойгонов слуга. Не другой, не мальчик и даже не князь. А сам Тойгон-волк решил забрать меня.

— Дочка, скажи: это правда? Что они говорят.

Голос Пырра-матери долетал до меня, как из-под воды. Она горевала. Она за всех Пырра горевала сейчас. Я была их позором. Мне стало очень ее жалко.

— Нет, матушка. – Я протянула руку и нашла ее плоскую, мягкую ладонь. – Это неправда.

— А то! – скрипнул рядом голос старухи. – Сможет разве она такой позор принять! Еще скажи, что ты сына моего не знаешь, лживая ты тварь!

— Сына я твоего знаю, – сказала я спокойно.

Теплая рука матери придала мне сил. Себя защищать не хотела бы я – ее защищала. Я уйду, это уже знала. Уйду и забуду все. Но Пырра не забудут. Им не дадут забыть. Мне было кого сейчас защищать.

— Вчера твой сын подстерег меня возле моего схрана и пытался завалить, как важенку. Только у него не вышло. Я нож достала и отрезала бы ему яйца. Посмотрите: слева внизу у него порезана парка.

Он дернулся, прикрывая дыру, как срам, а вокруг разразилась тишина, словно ночь повисла. Люди не ожидали такого. Чего угодно от меня ожидали, но не такого. Женщина не смеет о таком говорить. Женщина не должна, не может, это хуже позора. Но я сказала, и люди не знали, как теперь им быть. Как сделать так, чтобы не услышать. Как сделать, чтобы не понять.

— Она врет! – очнулся первым мой глупый жених. – Она сама хотела! Все же понимают: она хотела сама!

— А то нет! – пришла в себя и его мать. – Все понимают: она! Она, она! Потаскуха, одно слово!

Хотя все понимали другое. Они понимали, что я сказала правду, но правду эту нельзя было произнести. Я пошла против правил. Я должна была признать свой позор, но не чужую злую волю в нем. Мужчина всегда прав. Если он что-то совершил с женщиной, он прав, а женщина терпит. Не бывает иначе.