Книга Дважды кажется окажется, страница 51 – Елена Рыкова

Все годы, что служил я Царю, гнев мой тлел углями, а гордость спала. Бессилие стало частым спутником моих дней. Как и другие братья, я не мог покидать сосуд по своей воле. Но в хорошие дни Царь дозволял мне сидеть на площади.

Я рассказывал людям истории. Научился не только говорить, но и создавать картинки в головах. Я начал сам придумывать сказки. Клянусь огнём, у меня хорошо получалось.

Гасиону, одному из моих братьев, нравилось слушать их, и он часто приходил на площадь. Свет, который исходил от него, не был похож на сияние пламени. Это было нечто холодное, неживое. Гасион не умел творить, но был хорошим подражальщиком. Он восхищался моими умениями, лебезил перед Царём. Брату нравились красивые вещи, и Царь разрешал ему собирать коллекцию. В ней была посуда, бронзовые статуэтки, предметы одежды. Гасион любил хорошо одеваться, это скрашивало его выдающуюся некрасивость. Отношения, которые сложились между нами, отдалённо напоминали дружбу, что была между Бильгой и Энкубой.

Когда нужно было, чтобы я трудился, Царь вызывал меня для строительства. Зиккураты Баальбека прославили меня как искусного мастера.

Я создавал инструменты для людей и учил братьев работать в каменоломне. Разрезал плетью гигантские плиты и переносил их туда, куда было указано. Гасион научился копировать мои движения. Его блоки получались чуть меньше, но в точности он преуспел: стыки были такими же ровными, как и мои. Казалось, он единственный из всех ифритов не испытывал никакой подавленности, находясь на службе. Гасион любил говорить о работе, украшал свой сосуд камнями, ему нравилось считать Царя хозяином. Было ощущение, что он находится здесь не по принуждению, а по собственной воле.

Холм, который мы возводили, больше походил на гору^[28]. На ней надлежало стоять дворцу и храму.

Я не знал тогда, что с храма Царь начнёт эру забвения, в которой ифриты, бергсры и другие духи сначала будут объявлены нечистью, а потом забыты.

Питомца Царя называли Птицей-Книгой. Почему? Он знал больше, чем кто-либо встречавшийся мне.

Птица-Книга была диковинна.

Тучное её тело покрывали перья, но не серые, как у Ястреба, а совиные, пуховые, цвета влажной глины. Лапы были птичьими, а вот голова, несмотря на то что могла крутиться на совиный манер, – кошачьей. Оперение у шеи плавно переходило в шерсть, рябь становилась кошачьими полосами, такими, какие есть у всякой кошки – будь то бездомная ворюга или царственный хищник размером чуть поменьше буйвола.

Она фыркала и примяукивала, когда говорила, любила ездить у Гора на спине, вылизывалась, как кошка, во время сна прятала голову под крыло, как сова, уносила себе в гнездо всё блестящее. Не знаю, как попала она к Царю, но тот обожал её. Охрана вокруг библиотеки, где жила Птица-Книга, была самой надёжной в городе.

Я ничего не знал про моих девочек. Ни одного слуха не донеслось о женщинах-змеях, никто не сочинял про них сказаний или песен, не пугал ими своих детей.

То были мирные, сонные годы.

Но Царь был человеком, и однажды он умер.

10

После смерти Царя началась та война, к которой призывал Балам ещё в Баальбеке. Перстень-печать и Птица-Книга бесследно исчезли, но их обессиливающая магия какое-то время ещё держала меня и братьев внутри сосудов.

Люди хотели, чтобы мы продолжили служить им так же, как служили Царю. Но никто из них не был в равной степени жестоким и справедливым. Никто не мог подумать ни о чём шире собственного удовольствия. Каждый из тех, кто овладевал сосудом, думал только о себе. Приказы людей были эгоистичны, часто глупы и злы, они вносили хаос в мир, который и без того стал путаным и тёмным. Один приказывал ифриту, чтобы тот убил врага его, второй – чтобы пал в руинах целый город, третий думал об обогащении.