Книга Обреченный венец, страница 96 – Елизавета Дворецкая

— Надо, матушка, к деду Фларю идти, на Баранец, – сказала Ефимья на третий день. – На посаде, на Баранце, живет старец один, он уж который год неходячий, а скотину лучше всех ищет.

Иван пошел на Баранец, искать деда Фларя. Тот потребовал два красных яйца и два куска хлеба, нашептал их и велел на утренней заре отнести в бор, куда ушли бычок с телушкой, и там оставить на перекрестке трех троп. Завтра, мол, на том же месте будет ваша скотина.

Боярыня Лексана горевала почти так же, как если бы у нее пропала дочь. Умный взгляд темных глаз телки так и стоял у нее в памяти. А ведь когда скотину «закрывают», она не может сойти с места; если ее не найдут в ближайшие дни, она съест всю траву до земли и умрет с голоду – тогда-то ее найдут по кружащему над падалью воронью. Глупо было так убиваться по телке, да еще когда владела ею только день да ночь. «Все равно ты б новой княгине ее отдала!» – напомнил Иерофей. «Может, и не отдала бы! – угрюмо ответила Лексана. – Так уж она мне по сердцу пришлась».

Наутро она с трудом удержалась, чтобы не бежать самой в лес на росстань, но и посланный Иван воротился ни с чем. Хлеб и яйца исчезли, скотина не вернулась.

Весь Плечеев встревожился. Бывает, кто скотину «закрывают» колдуны, но рано или поздно она обычно находится. Нынешний же колдун вцепился в добычу крепко. Кто он? При встрече на торгу отвел покупателям глаза: все его вспоминают и описывают по-другому, всем его имя и родное село запомнились по-разному. Даже Феофания любопытствовала и всякий день спрашивала у Вивеи или у самой Лексаны, нет ли чего нового о телке и бычке. На посаде шутили, что эти двое-де решили убегом жениться и уже где-то у куста ракитова повенчались.

Дело выглядело безнадежным, но Ратимир не желал смириться с потерей – такое смирение было не по нему, да и перед городом не хотелось ударить в грязь лицом. Тогда он решил попробовать сам. Дождавшись полуночи, положил в печь кусок хлеба и шепотом позвал в темное устье:

— Батюшка-хозяюшка! Скажи, жив ли мой бычок? Воротится ли? Где его искать?

В избе было тихо, домочадцы уже спали кто где: на печи, на полатях за занавесками, на лавках. Может, кто-то и не спал, но голоса не подавал. Одна свеча горела на столе, но возле печи было совсем темно.

Ратимир прислушивался изо всех сил. В трубе раздался легкий шорох, и его пробрала дрожь.

— Хынь, хынь! – донеслось из трубы. И не успел Ратимир вздрогнуть – домовой хозяин отозвался! – как прямо в ухо ему бухнул глухой низкий голос. – Не жив!

Ратимир думал, что готов услышать ответ, но нет – от неожиданности отшатнулся. Впрочем, тут же взял себя в руки и снова приник к устью.

— Телку ищи! – бухнуло из глубин печи. – Телка та твоя.

— Как это – моя? Бычок у меня про…

Но ответа больше не было. Тяжесть рассеялась, и стало ясно: разговор окончен. Ратимир погасил свечу и стал раздеваться. Но и улегшись, думал с досадой: хозяюшко-то из ума выжил, трехлетнего бычка от телки не отличает!

Не жив! Почему же он тогда сказал, что бычок не жив? Значит, все же что-то знает?

И к чему велел искать телку? Обычно Ратимир засыпал сразу, как ложился, но сегодня ворочался и все не мог отвязаться от мыслей. Искать телку – для боярыни Лексаны? Для будущей княгини Апраксиньи? Мысли об Лексане, огорченной так, как если бы пропала дочка, навели Ратимира на старые воспоминания. Виринея... Лет двадцать как ее нет на свете, а он в день ее смерти был далеко, в Киеве, и не простился, не проводил. Вернулся, когда все поминальные пироги давно съели, и оттого долго не мог поверить, что она не просто скрылась куда-то, что ее совсем больше нет на белом свете. Ратимир хорошо помнил ее лицо, но теперь она казалась отделенной от него целым морем-окияном. Встреться они сейчас – он ей уже в отцы бы годился. А она все молода… где-то там, у бога. Он надеялся, что у бога.