Книга Обреченный венец, страница 47 – Елизавета Дворецкая

— Дай вам Бог добра, братья! – ответил ему незнакомый юношеский голос. – К госпоже княгине я с вестью.

— Откуда весть? – В низком, суровом голосе Лобыря послышалась тревога. – От кого?

— От господина нашего, князя Романа плечеевского.

У ворот взмыл дружный возглас – облегчения сбывшихся ожиданий, радости и опаски. Феофания вздрогнула возле лаза в погреб, чуть не кинулась к воротам, но опомнилась. За шестьдесят лет в ней прочно укоренилась привычка держать себя в руках и соблюдать достоинство. Суетиться и являть чужим глазам волнение для нее было так же невозможно, как бегать на четвереньках.

— Коня давай сюда! – велел Лобырь.

Княгиня сделала пару шагов вперед, чтобы лучше видеть. Из толпы княжеских отроков у ворот показался незнакомец – совсем молодой, на вид лет семнадцати. Огляделся, бросил лишь взгляд на замерших на крыльце нарядных боярынь – и направился в дальний угол двора, прямо к Феофании.

Подойдя, низко поклонился старухе в простом сером навершнике и синем платке поверх повоя: занимаясь хозяйством, Феофания одевалась немарко.

— Здорова будь, госпожа княгиня! Внук твой старший, Роман плечеевский, кланяется тебе и здоровья желает!

— Ты кто такой? – в изумлении спросила Феофания.

— Слуга я князя Романа, а звать меня Богдалец.

— Нету у внука моего таких слуг! – нахмурилась княгиня. – Я тебя не знаю!

Это она-то, знающая чуть ли не все плечеевское население и уж тем более дружину и челядь княжьего двора!

— Недавно я князю служу, уже по дороге на Ждиборь к нему пристал.

— А меня как узнал?

Княгиня с недоверием вглядывалась в юное лицо. Простые черты, светлые волосы, голубые глаза, легкая щетинка над верхней губой и на подбородке. Обычное лицо, не красавец и не урод, взгляду зацепиться не за что. В любой толпе таких не счесть, только светло-русые волосы красивыми волнами спускаются на лоб и падают на плечи. Но чувствовалась в отроке некая сила – бесхитростное смирение без раболепства и при том уверенность в своем пути, что сразу внушало доверие, если не уважение.

— Как же тебя не узнать, госпожа княгиня, – просто ответил Богдалец, – ты же среди всех жен – орлица среди мелких пташечек. Дозволишь весть передать?

Феофания огляделась. Боярыни так и замерли на ступеньках, наполовину спустившись с крыльца, а вокруг нее и вестника толпились челядь и отроки. Впереди всех стоял Всеволод – светло-карие глаза распахнуты, свежий рот приоткрыт от напряженного ожидания.

— Погоди. – Княгиня властно двинула рукой, приказывая освободить дорогу. – Сейчас в палаты тебя проведут – там и передашь твои вести.

Колокольный звон у Бориса и Глеба стих, но с княжьего двора на службу никто не пошел. Больше того: кое-кто из бояр и разного прочего люда, уже в церкви прослышав, что к княгине явился гонец от князя, прибежали в престольную палату. Народу набивалось все больше: стоял гул, люди вертели головами, подталкивали друг друга, переминались с ноги на ногу и задавали вопросы, на которые ни у кого не было ответа. Да кто же гонец-то, где он? К княгине увели? Знакомых лиц из тех отроков или бояр, кто ушел с Романом, в палате не появилось.

Наконец снова вышла Феофания: в синем нижнем платье, в зеленом навершнике с короткими рукавами, края одежды отделаны черным шелком с золотной вышивкой. С очелья спускались синие шелковые ленты с нашитыми на них серебряными кольцами и колтами с эмалью, покрывало верескового шелка поблескивало в свете косых солнечных лучей. Само небесное светило склонилось к оконцам, чтобы тоже послушать, просунуло в палату свои длинные уши.