Книга Обреченный венец, страница 36 – Елизавета Дворецкая

После службы старая послушница провела Святослава к монастырскому саду, где между рядом рубленых келлий и каменным Троицким собором стояла скамья. Мать Иерусалима уже ждала его – высокая худая женщина с белой кожей, усеянной яркими рыжими веснушками, и рядом с ними черный апостольник казался еще чернее. За годы монашеской жизни она похудела, щеки ввалились, но Святослав Давидович помнил ее молодой женщиной с ярким румянцем и задорным блеском глаз. Она была моложе Святослава, но, будучи сперва его мачехой, а теперь – матерью-монахиней, держалась немного свысока. Святослав догадывался, что с самой своей свадьбы она считает пасынка увальнем, впрочем, не питая к нему злобы.

Сев на скамью, они прилично потолковали о здоровье, но князь видел, что мать Иерусалима держит что-то на уме.

— Была у меня вчера Варварушка, – тихим, хрипловатым голосом начала она, – рассказала про Романа плечеевского. Слава богу, что поправляется, да говорят, ты его в иноки определить хочешь?

Раньше она говорила быстро, звонко, бойко, но и голос ее смирился вместе с духом.

— Вот на ноги встанет, сведу его с отцом Германом, – кивнул князь Святослав. – Авось уговорит.

— Да как ты такую глу… – горячо начала мать Иерусалима, но поправилась: – Сомнительное это дело, вот что я тебе скажу, сыне. Молодца на третьем десятке хочешь клобуком покрыть!

— Бывает, и моложе постригаются.

— Это кто склонность имеет. А Роман имел бы – сам бы иноческую долю выбрал. Сейчас ты его силой под клобук склонишь, а суздальские князья тебе разве простят такое? И брат у него останется. Не успеешь опомниться, опять полки к Вронску придут.

— Ну так что же мне – всю жизнь в порубе его держать? – с досадой ответил Святослав, понимая, что насчет второго Глебовича бывшая мачеха права. – Это, по-твоему, более по-христиански будет? Иные да, ворогов хоть тридцать лет в порубах держат, даже и на родство не глядят. Но я-то чай страх божий имею.

— Зачем в порубе? – Мать Иерусалима хмыкнула. – Ты бы лучше в зятьях его держал.

— Что?

— Али глуховат, сыночек? У тебя четыре дочери в тереме, уже взрослые. О них ты думал? За кого отдавать будешь?

— Да уж моим дочерям… – Святослав не сразу перестроил мысль на новый, истинно бабий поворот разговора, – женихи сыщутся.

— Старики какие-нибудь, да? – ядовито подхватила мать Иерусалима.

Ни при жизни мужа, ни потом она не позволяла себя попрекать его возрастом, но, конечно, понимала, что именно его годы делали ее раннее вдовство и монашество почти неизбежными. Поводом задержаться в миру было бы только, окажись ее маленький сын единственным наследником отца, но при Святославе, взрослом и крепком мужчине, надеяться было не на что.

— О чем ты думаешь, сыне? – принялась она убеждать несколько ошарашенного Святослава. – Я полночи молилась, просила Матерь Божью наставить на ум, вот мне и пришло. Роман чем вам не жених? И рода хорошего, и стол имеет хороший, сам молод, собой, говорят, недурен…

— Это ты откуда проведала?

— Бабы ваши сказали.

— Много знают твои бабы!

— Мне-то что, я Христова невеста, а вот Марии он будет в самую версту.

— Марии? Дочке?

— Она старшая у тебя, он в своем роду старший, и друг другу они равны, как голубь с голубицей.

— Да нет, как можно! – Святослав не мог так быстро переменить мысли, чтобы перенести Романа из врагов в родню. – Они, суздальские, нам вороги непримиримые.