Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 90 – Наталья Шнейдер

— Красота какая, — протянула Елизавета Дмитриевна. — Бедный Жан.

Я развернула бумажный кулек, лежавший рядом с домиком, и расставила под елкой пряничных зверушек: пару зайцев, медвежонка, лисицу и двух белочек. Отступила на шаг. Вот теперь все как надо.

Двое слуг внесли самовар. Анастасия Павловна села разливать, и тут в кроватке завозились. Аленка села, потерла кулачками глаза и улыбнулась сразу всем. Капризничать она явно не собиралась, но мать уже поднималась из-за самовара.

— Глаша, подмени меня, будь добра.

Глафира Андреевна заняла ее место. Когда она потянулась за чашкой, муслин обволок живот, и я убедилась, что в прошлый раз мне не показалось: под завышенной талией платья в самом деле виднелась округлость.

Анастасия Павловна взяла дочь на руки. Аленка обвела гостиную сонным взглядом, наткнулась на стол и сразу проснулась.

— Мама! Ека! — Она потянулась к столу обеими руками. — Дом! Бека!

Княгиня вопросительно посмотрела на меня. Я взяла из-под елки одну из белочек и дала девочке. Аленка ухватила ее, внимательно осмотрела и откусила ухо. Судя по сосредоточенному сопению, дальше беседовать она не собиралась.

Мы устроились вокруг стола. Зря я опасалась, что придется есть через силу: горничная принесла только блюдо с золотистыми шариками, политыми шоколадной глазурью, и тарелку, на которой лежали янтарные плитки с семечками и серовато-бежевые бруски. Глафира Андреевна раздала чайные чашки. Княгиня села за стол, держа малышку на коленях, переглянулась с мужем. Он отодвинул горячее подальше, что-то коротко сказал горничной. Та вернулась почти мгновенно, и князь сам налил жене и дочери морсу.

Я разломила пирожное. Внутри оказался крем, легкий, с ванилью. Двоюродные братья моей «поленницы», только родившиеся в Париже. Потом я взяла с тарелки кусочек серовато-бежевого бруска, и он рассыпался во рту маслянистыми волокнами. Халва. Подсолнечная.

— Петр Алексеевич, а это я попросила Жана сделать специально для вас. — Анастасия Павловна пододвинула Громову блюдце. На вид и халва и козинаки на нем не отличались от тех, что были на большом блюде. — Без меда. В пирожных его тоже нет.

— Благодарю вас, Анастасия Павловна. Ваша забота бесценна.

Елку и домик разбирать не стали: Анастасия Павловна сказала, что жаль ломать такую красоту, пусть постоят. Разговор потек неторопливо, ни о чем и обо всем сразу. Мужчины заговорили о санном пути до столицы. Глафира Андреевна рассказывала княгине что-то про пчел, Елизавета Дмитриевна изредка вставляла словечко. Полкан растянулся у печи. Луша устроилась на спинке моего стула. Аленка почти дожевала белочку и задремала у матери на руках, не выпуская из кулака пряничный хвост.

Я грела ладони о чашку и думала, что шла сюда как на экзамен, а попала в гости.

Свечи на столе успели оплыть на палец, когда Елизавета Дмитриевна вдруг подняла руку. Разговор оборвался на полуслове. Князь замер с чашкой у губ, Глафира так и не донесла щипчики до сахарницы.

Сначала я ничего не услышала. Потом со двора, приглушенный двойными рамами, долетел петушиный крик. Хриплый, протяжный, будто петух спросонья и сам не был уверен, что пора кукарекать.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала старая княгиня. — Первые петухи. Тьма прошла, теперь и колядовать можно.