Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 47 – Наталья Шнейдер

Ветров бросил карандаш на стол и вдруг усмехнулся — расслабленно, почти с облегчением, как человек, переживший порку:

— Ну-с. Стало быть, в расчете?

— Нет, — сказал Громов.

Он произнес это без нажима, буднично, уже пряча свой экземпляр за пазуху.

— За вами остается девять тысяч долгу перед Дарьей Захаровной. Каковой никуда не денется — в отличие от вашего имущества. Честь имею.

Вот теперь улыбка сползла с лица Ветрова окончательно. Он стоял посреди комнаты, среди описанной мебели, и смотрел, как Гришин прикладывает печать к сундуку, как распоряжается — серебро доставить сегодня же, как и образа, мебель перевезти позже, — как Прошка с Никитой прячут глаза, как я прохожу мимо него к дверям.

На улице нас догнал его голос — уже не негромкий и оттого жуткий:

— Это все ты.

Я обернулась: Ветров стоял на крыльце и смотрел на Громова.

— Явился в город — и все у меня забрал. Жену, дом, землю. Все ты.

Громов даже шага не замедлил.

Возок тронулся. Я не стала открывать шторку и глядеть напоследок на дом — но и без того знала, что Ветров так и стоит на крыльце без шапки и смотрит нам вслед.

Наконец можно было откинуться на спинку сиденья и закрыть глаза. Однако расслабиться не получилось. Мозги сами, без моего участия, принялись считать.

Дом с лавкой — тысяч шесть, как ни крути. Возвращенное добро — пять с половиной по росписи. Деревенька — еще шесть.

Семнадцать с половиной.

Нет, я не была настолько наивна, чтобы считать это живыми деньгами. Серебряным прибором за муку не расплатишься, кроватью не выдашь девчонкам жалованье, а имение с доходом в полторы сотни в год вообще стоило считать не имением, а чемоданом без ручки.

Но управе требовались не деньги в сундуке. Ей требовался объявленный капитал — доказательство, что за торговым свидетельством стоит имущество на двадцать тысяч.

Уставный капитал по-рутенийски. Дом, серебро, мебель, земля — все оценено, все можно записать и предъявить.

Еще утром я была разведенкой с домом, который кое-как могла содержать, с лавкой и дырой в кошельке. Завтра стану владелицей имущества на семнадцать с половиной тысяч. И кредитором еще на девять сверху, правда эти деньги можно было сразу записывать в тот же раздел, что и возможность разбогатеть, найдя цветок папоротника или продавая бульон от варки яиц.

Но, как бы ни велика была между мной вчерашней и завтрашней, до двадцати тысяч не хватало, и где взять недостающее, с ходу не сообразить.

Попросить, что ли, в долг у Стрельцовой под залог деревни? У Северских точно просить не стоило, чтобы не возвращаться к теме патоки и ее очистки. Или просто заявить эти двадцать тысяч, и хоть трава не расти?

Я вздохнула и заставила себя вернуться в реальность. Принимать какие-то серьезные решения сегодня, после бурного дня, просто глупо, можно такого нарешать, что разгребать потом устану.

Я открыла глаза. Шторка на окне чуть сдвинулась, и последнего света угасающего дня хватило, чтобы разглядеть лицо Громова — кажется, осунувшееся и тоже уставшее.

На коленях у меня лежали бумаги. Выпись. Копия записей, которые сделал Гришин. Мой экземпляр расписки Ветрова. Я перебрала их. Разложила сперва по датам, потом зачем-то по алфавиту. Мысленно ругнулась. Выровняла края бумажных листов.

— Петр Алексеевич…