Книга Хозяйка пряничной лавки 3, страница 44 – Наталья Шнейдер

В доме было натоплено, но неуютно. Пахло вином, горелым жиром — видать, совсем поиздержался, что перешел на сальные свечи, — и какой-то затхлостью.

Мужики внесли сундук обратно и встали у дверей. Гришин пошел по комнатам с описью наперевес, Громов — с выписью, и в этом чтении вслух было что-то от переклички: кровать лангедойльской работы — в наличии. Комод наборного дерева — в наличии. Столик туалетный с зеркалом — в наличии, зеркало с трещиной. Часы каминные бронзовые с подсвечниками — в наличии. Образа в серебряных окладах…

Я шла следом и смотрела на приданое той девочки, расставленное по чужому дому. Кресла, обитые шелком, — шелк засален на подлокотниках. Ширма расписная — в углу, боком, за ней свалена одежда. Вот так и выглядит брак по родительской воле спустя два года: все, что за тобой дали, стоит по комнатам, а тебя самой нигде нет.

— Теперь по росписи далее. — Громов перевернул лист. — Гарнитур жемчужный: ожерелье в три нити, серьги и браслет. Где?

— Продал, — сказал Ветров почти весело. — Года полтора как. Жемчуг, он, знаете, к слезам, так что я избавил жену от слез.

— Убор коралловый: ожерелье, серьги, браслет.

— Подарил. — Он перевел взгляд на меня и улыбнулся еще одной сальной улыбкой. — Женщине, которой он больше шел. Кораллам нужна белая кожа, а не… — он повертел пальцами в мою сторону, — не купеческий румянец.

Я уже привычно загнала в грудь злость за ту девочку, так и не узнавшую, что такое семья. Я тоже не знала, но я-то смирилась. А у нее все было впереди, было — и отобрали.

Я улыбнулась:

— Хоть одна женщина получила от нашего брака удовольствие.

Никита у дверей издал странный звук и закашлялся.

— Однако я думала, за два года вы распорядились моим приданым с большим размахом.

Ветров моргнул, приоткрыл рот — и не нашелся с ответом. За его спиной Гришин, не поднимая головы от бумаги, произнес ровным канцелярским голосом:

— Стало быть, пишем: коралловый убор — подарен. Кому — ваше благородие после укажет. Разыщем, приобщим.

— Что значит — разыщем? — вскинулся Ветров.

— То и значит. — Гришин впервые за все время в доме посмотрел на него прямо. — Вещь из приданого, означена в росписи. Куда ушла — туда за ней и сходим.

Ветров несколько секунд смотрел на него, соображая. Что-то в его лице дрогнуло — быстрое, трезвое — и тут же снова утонуло в пьяной браваде.

— Серьги золотые с яхонтами, — продолжил Громов тем же тоном, каким читал про комод.

— Заложены! С размахом! У Мошкина заложены, выкупайте на здоровье!

— Ткани: шелк, бархат, батист по счету кусков.

— Сбыл! Купцу сбыл, не помню какому! Пиши, пиши, борзописец, — Ветров крутанулся к Гришину, — все пиши! Продал, подарил, проиграл! Что она мне сделает? Что вы все мне сделаете, если все равно все забрали⁈

— Записываю, ваше благородие, — согласился Гришин.

— Шуба, крытая бархатом. — Громов перевернул лист. — Муфта из чернобурой лисы. Платья по счету…

— А это у нее спрашивайте! — Ветров ткнул в мою сторону пальцем. — Забрала, как съезжала! В чем ушла, в том и ушла, я в ее сундуки не заглядывал! Что ж вы у меня-то ищете ее тряпки?

— Верно, — сказала я. — Шуба и платья при мне. Муфту продали — на еду. Когда меня выставили из этого дома, других денег у меня не было.

Я сказала это ровно, глядя на пристава. Тот кивнул и записал.