Книга Сон-да-Ветер 2, страница 41 – Александра Глазкина

Облачко, как бы дразнясь, описывает круги над нашим маленьким отрядом, проходит между двумя всадниками, не задевая их, оставляя на пыльной дороге следы маленьких острых игл. А потом… Сзади раздается дикий крик и ругательства. Я оборачиваюсь и вижу, как преступник, упав на колени, пытается забраться под телегу, но короткая цепь не позволяет ему это сделать. Дэгу, нарушив собственный приказ, разворачивает коня и несется к повозке, а облачко, пометавшись между ними, радостно бросается к повозке.

Красные капли яростно барабанят по повозке, оставляя на деревянном борту царапины, похожие на порезы, проделывают прорехи в мешках с солью, а потом… падают на человека. Все длится мгновение, потом облачко уносится к побережью, утаскивая за собой и дождь, а пленник уже корчится, окровавленный, вопя от боли. На его коже — сотни крошечных ран, как будто его всего искололи иголками.

Дэгу спрыгивает с коня, бросается к нему и снимает оковы. Бережно укладывает раненого на повозку, и, порывшись в телеге, промокает раны куском полотна. Лошадь, впряженную в повозку, облачко не задело, а вот вознице немного досталось. Он скидывает изрезанный в клочья плащ, который спас его от колючего дождя, и, шипя от боли, перебинтовывает запястье, на которое все же попало несколько капель. Преступник уже затих, ему дали воды, а на теле уже нет крови, лишь розовые ссадинки. Я перевожу дух, радуясь, что раны не смертельны.

И лишь тогда смотрю вслед облачку. Его еще видно: пляшет, забавляясь над чернеющей степью, но возвращаться, похоже, не собирается. Меня неожиданно пронзает всплеск ярости. Больше всего бесит именно эта легкость, танец — издевка, хотя что спрашивать с природного явления! И все же я, чувствуя, как холодеет отцовский амулет на груди, шепчу проклятие, и навстречу облачку срывается маленький белый вихрь. Если представить, что небо — это зеркало, а облачко — красное пятно на нем, то мой ветерок становится тряпкой, полирующей зеркало. Закручиваясь, он просто стирает красное с голубого, пока не прекращается кровавый дождь.

Дэгу пребольно бьет меня рукояткой кнута по ноге и шипит:

— Да что ж ты делаешь!

Но мне все равно. Я не могу безучастно смотреть, как страдает живое, будь то человек, цветы или землеройки, чей жалобный писк доносится из травы. Это ненормально! Воздушная стихия — это самое правильное и прекрасное, что есть на свете, а порождения — ее болезнь.

К счастью, никто, кроме Дэгу, не замечает моего вмешательства. Охранники заново укладывают содержимое повозки, чтобы соль не рассыпалась из поврежденных мешков, возница успокаивает лошадь, на хвост которой все же попала пара кровавых капель, а преступник, закрыв глаза, отходит от боли. Все обошлось! Все обошлось, твержу себе я, когда мы, наконец, въезжаем в город.

Если прибрежный поселок ничем особо не выделялся, то столицу я рассматриваю с большим любопытством: хорошо мощеные улицы, дома с разноцветными крышами, чистенькие площади. Даже удивительно, что в таких примитивных условиях можно создать город без смрада и пыли! Потом я вспоминаю уроки по истории: каким был, например, водопровод на улицах древнеримских городов, и одергиваю себя за предубеждение. Зато здесь точно будут экологически чистые продукты и вода!

В архитектуре города замечаю одну странную особенность — на стенах, обращенных в сторону моря нет ни одного окна, что придает домам некую мрачноватую замкнутость. А еще здесь нет деревьев, только кустарники и плетущиеся по стенам лианы, усыпанные мелкими ароматными цветами.