Книга Сон-да-Ветер 2, страница 115 – Александра Глазкина

Я знаю, что у Дирка на шее есть традиционная хрустальная звезда, золотое кольцо на цепочке (наверное, единственная память о матери) и переливчатый топаз в серебряной оправе — подарок Дианы. Но Дирк отмахивается. Дэгу провожает меня к лодке, нетерпеливо оглядывается на Дирка, оживленно спорящего с торговцем и хмурится:

— Пойду, потороплю его. Сколько можно!

Я передаю Ринадо угощение, и он жадно набрасывается на еду. С огорчением думаю, что он, хоть и крепок, но все же уже немолод. Не утомит ли его долгое путешествие? Если бы не мы, он бы заслуженно отдыхал в своем доме. А так — не успел вернуться, как снова в путь. Или я смотрю на него, а ловлю собственную усталость? Я уже привыкла к этому миру, но одно, несомненно, выбивает меня из колеи: отсутствие современного транспорта. Путь, который на самолете мы одолели бы за пару часов, растягивается здесь на недели. И меня это утомляет.

Я закрываю глаза, и под закрытыми веками пляшут огненные жилки. Но потом все темнеет, и дело уже не во мне. На горизонте, на абсолютно безоблачном небе вдруг встает черная полоса, на берег налетает вихрь, солнце меркнет. Всюду раздаются испуганные крики, с треском ломаются мачты и рвется такелаж у причала судов. А нашу лодку сначала изо всех сил швыряет на деревянные сваи, а потом веревка лопается, и лодку, как детскую игрушку в тазике, закручивает и, подхваченную гигантской волной, уносит в открытое море. Я инстинктивно вцепляюсь в Ринадо, и он обхватывает меня правой рукой, а на кулак левой отчаянно пытается намотать обрывок веревки. Я точно знаю, внезапный шквал — не порождение, а всего лишь каприз свободной воздушной стихии, но кому от этого знания легче?

Никогда не любила одиночество, всегда окружая себя людьми. Это вовсе не значит, что мне некомфортно с самой собой, но все же с самого детства я любила, чтобы рядом кто-то присутствовал: родители, друзья, ребята из клуба. Мэтт. К тому, что и здесь, в иномирье, меня все время окружают люди, я тоже привыкаю довольно быстро. И сейчас, отплевываясь от морской воды, отмечаю мысленно, что, даже попадая в переделки, я стремлюсь захватить спутника. В пустыню — Дирка, сейчас вот — Ринадо. Понятно, что все — дело случая, но что-то подсказывает мне, что для одного человека в пути случайностей многовато. Скорее, я готова поверить в то, что воздушная стихия чует во мне угрозу и всячески препятствует тому, чтобы я добралась до храма.

— Где мы? — спрашиваю я деда, отжимая волосы.

Что-то меня уже раздражает привычная картина: я промокла насквозь и опять стесала локти и колени о камни. Не знаю, сколько нас кружило по морю, но, наконец, выбросило на берег. Лодку разбило в щепки, едва не оторвав Ринадо руку, на которую он намотал веревку. Мы едва выбрались, потому что море то и дело швыряло нас о камни, закручивало водоворотами, пока, наконец, Ринадо не удалось зацепиться за выступ и вытянуть меня.

Теперь он изучает горизонт, на котором уже проступает бледный лунный серпик, и хмурится:

— Похоже, нас отнесло намного севернее. Ты как, сможешь идти? Скоро сядет солнце, обсохнуть мы не успеем, а ночи здесь холодные. Костер разводить нельзя, а так хоть согреемся немного.

Я пробую подвигать ногами-руками. Все вроде цело, только бок немного саднит. Ринадо осторожно осматривается и указывает мне на расщелину, по которой можно подняться выше. Над кромкой воды мы не пройдем, там нет дороги, нужно взбираться. Пока мы поднимаемся, я слишком занята тем, чтобы не запутаться в длинном подоле платья, но, когда мы, наконец, на вершине, до меня доходит смысл сказанного.