Книга Средневековый детектив, страница 95 – Владимир Романовский

— А хоть бы и так. И что же?

— А жена князя нашлась совсем недавно. Очевидно, вчера. Откуда же Марьюшке об этом знать?

— Подумай.

— Значит, она не в Киеве.

— Значит, не в Киеве.

— В Новгороде?

Эржбета улыбнулась мрачно. Помолчав, Житник спросил, тоже мрачно, —

— А это не она ли часом все подстроила? И что жена князя нашлась – не марьюшкиных ли добронежных рук дело? А?

— Вряд ли.

— Ты уверена?

— Глупо было бы сперва помогать Ярославу, а потом делать предложения тебе.

— Марьюшка и не на то способна.

— Не в данном случае.

Еще поразмыслив, Житник сказал, —

— Хорошо. Что нужно делать?

Эржбета сняла с плеча колчан, вытащила из него стрелы, перевернула. Из колчана выпал берестяной свиток.

— Нужно тебе подписать вот это.

Житник взял у нее свиток и быстро пробежал глазами.

— Это пропуск, – сказал он.

— Именно.

— Пропуск на двоих в заграждение в детинце и приказ об оказании содействия.

— Да.

— Здесь сказано – в любое время.

— Да.

— Дальновидна Марьюшка. С таким пропуском…

— Тебе его вернут по окончании суда.

— Нужно подписывать?

— А как же.

Эржбета отворила кожаную нашивку на колчане.

— И чернила, и перо! – Житник улыбнулся. – Запаслива ты.

— О! Не говори! Все мы запасливы на службе у Марьюшки.

— А пропуск в сам детинец не нужен ли?

— Нет. Уже есть.

— Подписанный кем?

— Тобой.

Житник не выдержал и рассмеялся.

— Столько у нее сил, столько ярости, – сказал он. – Неуемная девица, эта Добронега. Если бы мы с ней не состояли в родстве, я бы на ней женился. Вдвоем мы владели бы всем миром.

— Завладей сперва Новгородом, Житник, а там видно будет.

Житник снова помрачнел, перечел пропуск и приказ, и подписал свиток.

— Спасибо, – сказала Эржбета, скручивая бересту. – И о моем условии не забудь.

— Да, тебе нужны какие-то земли.

— Совсем немного.

— Запомнил.

— Иди теперь к этим … а то тебя уж заждались, небось.

— Да, пожалуй.

Житник повернулся, вглядываясь в чащу. Ничего особенно опасного. Когда он снова обернулся, чтобы что-то сказать Эржбете, ее уже не было.

Киевские планы провалились. Есть такие же планы во Пскове – там тоже зреет заговор, тоже купеческий, но они, псковитяне, еще меньше готовы, чем киевляне. Псковом правит Судислав, младший династический сын. Он никто. Настолько никто, что и заговор против него составлять было как-то нелепо. Заговорщики ждут сигнала из Новгорода. Нужно ли давать им сигнал? Да на Судислава только прикрикнуть – и он сам сделает все, что нужно. Принесет ключи от города, уйдет в монахи.

Рагнхильд и волхвы лишили меня поддержки. Нет, это просто совпадение. Всякое бывает. Не может же человеку все время везти, должны случаться срывы иногда. Не верю я в эти глупости.

Житник выругался, стукнул ладонью по поммелю, вздохнул, и решительно зашагал обратно к крепости.

На третий день сидения в яме от прежнего Детина оставалось мало – память да некоторые черты лица. Воля его, казавшаяся и ему, и другим стальной, надломилась, как сухая тростинка, сразу после взятия его под стражу. Требовал и звал он, сидя в яме, первые три или четыре часа, просто по инерции. Затем последовал период апатии. Детин не обращал внимания на холод – а в яме, несмотря на летнее время, было прохладно днем и холодно ночью. Физиологические нужды заставляли его время от времени вставать и перемещаться в противоположный угол. На запах слетались мухи. Некоторое время они ему досаждали, но вскоре он перестал обращать на них внимание. В ступоре он вяло просматривал вялые картины, которые показывала ему ставшая бесстрастной память. То детство, то недавние события, то строительные дела, то жену и детей. Временами возникал образ Любавы, но и на него Детин никак не реагировал. Тоска, конечно же, наличествовала, но очень ровная, без всплесков. На второй день Детин почувствовал сперва жажду, а затем голод. На какое-то время это вывело его из ступора, и он стал слабо звать кого-нибудь. Никто не откликался. К полудню кто-то спустил ему на бечевке корзинку, а в ней – ломоть влажного хлеба и жестяную кружку с водой. Детин выпил воду и стал есть хлеб. И только съев его весь, он почувствовал зверский голод. Затем голод куда-то пропал, а в голове стало вязко. Запылали уши и щеки. Детин понял, что простужен. К закату в яме потемнело, и некоторое время шел мелкий дождь. К ночи Детин заходился горячим, сухим кашлем. Озноб терзал тело, ноги и руки заледенели, в паху было горячо. Сколько ни кутался Детин во влажную сленгкаппу, согреться нечего было и думать. И он решил, что этой ночью умрет.